Джеймс Алан Гарднер
Отряд обреченных

Лига людей – 1

Библиотека Старого Чародея. Сканирование, распознавание и вычитка — alexicus http://www.oldmaglib.com/
«Отряд обреченных»: ЭКСМО; 2005
ISBN 5‑699‑12845‑х

Аннотация 

Планета Мелаквин — мир, откуда не возвращаются живыми. В качестве сопровождения опального адмирала Чи, сосланного на эту планету, вместе с ним сюда направляют двоих разведчиков — Фестину Рамос и Яруна Дериху. Оба они из «обреченных», из тех, кого называют «расходным материалом», — за их физическое уродство, из‑за которого потенциальная гибель этих людей не воспринимается особенно остро. Но, попадая на планету, они оказываются в эпицентре событий, грозящих уничтожить не только жителей этого мира, но и ставящих под удар саму Землю.

Джеймс Алан Гарднер
Отряд обреченных

ЧАСТЬ I НОЧЬ

Я НАСТРАИВАЮСЬ НА ВОСПОМИНАНИЯ

— Меня зовут Фестина Рамос, и я очень горжусь своей внешностью.
(Снова.)
— Меня зовут Фестина Рамос, и я очень горжусь своей внешностью.
(Снова.)
— Меня зовут Фестина Рамос, и я очень горжусь своей внешностью.
(Снова…)

МОЯ ВНЕШНОСТЬ

Меня зовут Фестина Рамос, и когда‑то в Технократии обладатель подобной внешности не стал бы ею гордиться.
Каждое утро я неукоснительно принимала душ, мыла голову, выдергивала лишние волоски и опрыскивалась дезодорантом. Ничто не могло помешать утреннему ритуалу, ни похмелье, ни руки любовника, манящие обратно в постель. Дисциплина и порядок прежде всего.
Я тренировалась больше сорока часов в неделю: боевые искусства, бег, гимнастика, тай чи, даже альпинизм, если предоставлялась возможность.
Никаких лишних жировых прослоек — ровно столько, сколько нужно для здоровья. Люди говорили, что завидуют моей фигуре. Насколько я могла судить, они не врали.
Гражданскую одежду я выбирала с тщательностью готовящегося к выступлению эстрадного артиста. Однако даже наша черная форма, по словам моих товарищей‑офицеров, сидела на мне хорошо.
Вот как они об этом говорили:
— Фестина, эта форма сидит на тебе хорошо. Почему бы не сказать:
— Фестина, ты выглядишь хорошо.
Меня зовут Фестина Рамос, и, еще не обретя имени, я получила в дар родимое пятно цвета портвейна, скрывающее правую половину лица от виска до подбородка. Прошли годы, прежде чем я научилась гордиться своим уродством.

ВРАЧИ

Все они начинали с бодрого сообщения о том, что мой дефект можно скорректировать. Как именно? Вариантов множество: и электролиз, и лазер, и криоген, и пластическая операция, и «сложные биоактивные агенты, применяемые в программе восстановительной терапии». Некоторые врачи даже назначали дату начала лечения.
Однако потом все отменялось. Иногда доктор извинялся лично, придумывая какую‑нибудь отговорку. Иногда же это была просто записка от секретаря.
Существует очень важная причина, по которой багровое родимое пятно на моем лице бросает вызов медицине двадцать пятого века: оно имеет военную ценность.

МОЕ ЖИЗНЕННОЕ ПРИЗВАНИЕ

Мое жизненное призвание — высаживаться на потенциально враждебные планеты.
Я осуществляю первые контакты с чужеземными культурами.
Я иду туда, где никто, даже Адмиралтейство, не знает, какого черта там можно ожидать.
Официально я принадлежу к корпусу разведчиков. Неофициально мы, разведчики, называем себя РМ — сокращенно от «расходный материал».

ПОЧЕМУ

На самом деле это знают все РМ.
В Технократии насильственная смерть — редкое явление. У нас нет войн, низкий уровень преступности и практически отсутствует необходимость применять смертоносное оружие. Если происходит несчастный случай, его жертв почти всегда удается спасти в местном медицинском центре, оснащенном по последнему слову техники.
Но…
На неисследованных планетах нет медицинских центров. Смерть может обрушиться не тебя с первобытной внезапностью или же принять облик незаметно подкравшейся чужеземной болезни. В обществе, где люди живут долго и знают, что в преклонном возрасте их ожидает сравнительно легкий, безболезненный уход в небытие, мысль о том, что кто‑то запросто может погибнуть во цвете лет, выбивает из колеи. Если речь идет о знакомом человеке, последствия могут оказаться весьма разрушительными.
Если только… погибший человек не такой, как все остальные.
Два столетия назад Высший совет Адмиралтейства провел засекреченные исследования и выяснил, что смерть одних вредит моральному состоянию флота больше, чем смерть других. Если пострадавший пользуется популярностью, всеми любим и, что немаловажно, физически привлекателен, товарищи переносят его гибель крайне тяжело — их производительность может упасть на тридцать процентов. Друзья погибшего нуждаются в длительном психологическом лечении. Те, кто послал человека на смерть, иногда не могут избавиться от чувства вины до конца своих дней.
Однако если жертва не столь популярна, не столь всеми любима и уродлива… Что ж, всякое бывает, нужно жить дальше — такова общая реакция.
Никто не знает точно, с каких пор Высший совет в своей политике стал принимать в расчет человеческую реакцию именно такого рода. Постепенно, однако, корпус разведчиков превратился из команды здоровых, ясноглазых добровольцев в нечто менее фотогеничное.
Потенциальные рекруты были «мечеными» с самого рождения. Дефективные. Уродливые. Странные. Если физические проблемы ребенка означали его недееспособность или если у него не хватало ума и силы воли, чтобы стать хорошим разведчиком, все новейшие достижения медицины бросались на то, чтобы помочь ему стать как можно ближе к норме. Однако если ребенок обладал способностями и недостатками, так сказать, «в одном флаконе», если он был достаточно умен, чтобы удовлетворять требованиям разведки, но в то же время достаточно иным, чтобы восприниматься не совсем нормальным человеком…
…тогда в будущем его ждала черная форма разведчика.

МОИ ОДНОКУРСНИКИ

Я пишу все это, глядя на фотографию нашего курса перед выпуском. В первом ряду сидят те, чьи проблемы камера уловить не в состоянии: заика Томас, Феррагамо, голос которого остался детским, даже когда он вырос; моя соседка по комнате Уллис Наар, обычно конвульсивно мигающая каждые две секунды, но во время съемки сумевшая удержать глаза открытыми; Тент, постоянно громко пускающий газы… Ну кто мог воспринимать это посмешище всерьез? Конечно, не товарищи по команде. Когда во время первого же контакта дикари живьем содрали с парня кожу, его коллеги несколько дней притворно погоревали, а потом и думать забыли о нем.
Система работала.
Возвращаюсь к фотографии. Значит, за внешне нормальными разведчиками выстроились мы — с выпученными глазами, трехпалые, страдающие ожирением, с дефектами лица или тела. Никто не улыбается, многие пытают спрятаться за теми, кто сидит впереди.
Какой бездумный чиновник заставил нас позировать для этого снимка? Мне не раз говорили (самодовольным тоном), что наше общество оставило далеко позади дни, когда уродцев выставляли напоказ.
Большинство моих товарищей современная медицина могла бы излечить. Ни для кого это не было секретом. Кто из нас не захаживал в медицинскую библиотеку и не искал там материалы, где описывался его случай? Кто из нас не знал имена по крайней мере пяти специалистов, способных превратить его в нормального или почти нормального человека? Однако закон защищал право Адмиралтейства оставлять нас такими, какие мы есть. Зачем, посылая нас на опасное задание, лишать кого‑то сна?
Чтобы выносить мудрые решения, адмиралы должны хорошо высыпаться.

МОИ ОБЯЗАННОСТИ

Большую часть своего времени я рецензировала отчеты других разведчиков. На наш бортовой компьютер каждый день поступали самые свежие данные и сохранялись на жестком диске, пока я не изучу их. По большей части они представляли собой просто текущие комментарии, обязательные для всех разведчиков, высадившихся на незнакомой планете. (По окончании учебы всем разведчикам вживляли в гортань передающее устройство. С близкого расстояния оно было отчетливо различимо, но никого не волновало, что на шее и без того уродливого разведчика торчит какая‑то шишка.)
Иногда комментарии, которые я слушала, резко обрывались. Такие трансляции мы называли «Ох, дерьмо», потому что разведчики часто выкрикивали эту фразу за мгновение до того, как их микрофон умолкал навсегда. Что такое они увидели, прежде чем передача прервалась, — узнать это удавалось редко.
Слушая отчет кого‑то, знакомого по Академии, я иногда спрашивала себя, окончится ли он упоминанием дерьма. Далекий голос говорил и говорил в тишине моей каюты, и каждое слово могло оказаться последним. Иногда по полчаса я слушала лишь пустую тишину, не желая верить, что это все.
Адмиралтейство никогда не применяло к разведчикам термин «погибшие». Нас относили к числу потерь — словно старые туфли, которые можно неожиданно найти во время весенней уборки дома. Между собой разведчики использовали другое выражение, говоря о своих друзьях: «Ушедшие в „Ох, дерьмо“.

МОЙ СТИЛЬ ЖИЗНИ

На борту нашего корабля я держалась от других обособленно и надеялась, что они рады этому. Я‑то точно была рада.
Иногда я обедала в общем кафетерии, чтобы продемонстрировать, что ничего не боюсь. Стоило мне с подносом войти в зал, как разговоры стихали и все провожали меня взглядами, когда я направлялась к какому‑нибудь столику. Случалось, что я так и оставалась в одиночестве. Бывали дни, когда меня приглашали за тот столик или за этот. Время от времени я сознательно подсаживались к тем, кому хотела испортить аппетит; однако спустя несколько месяцев службы мне надоела эта «забава».
Чтобы разобраться в сути тех, кто был вроде бы ко мне расположен, времени понадобилось больше. В отношении некоторых, впрочем, все было ясно с самого начала; я имею в виду тех, кто так и светится религиозным сочувствием. По какой‑то причине улыбчивых новообращенных тянуло ко мне, как жуков к падали. Может, они считали, что, желая разделить с кем‑нибудь свое отчаяние, я приму все, что угодно, и завербовать меня ничего не стоит. Не исключено также, что эти одержимые верующие думали, будто общение с парией просветляет их души… нечто вроде самобичевания. Как бы то ни было, во время обеда мне не раз жужжали в уши, обещая духовное совершенство — если только я буду регулярно посещать собрания Братства.
Некоторые заговаривали со мной с целью переспать. В конце концов, такая женщина, как я, должна быть легкой сексуальной добычей: тут же повалюсь, задрав лапы, словно пес, которого приласкали. И разве в темноте мое лицо будет помехой?
Черт меня дернул пустить к себе в постель кое‑кого из этих расчетливых соблазнителей! Мне казалось, будто я использую их. Со временем, однако, все чаще возникал вопрос: а кто, собственно, кого обманывает? В итоге я пришла к выводу, что воздержание проще и лучше.
Некоторые искали моей дружбы в надежде, что это поможет их карьере; в конце концов, я была разведчиком I класса и в звании уступала только капитану. Напрасный труд — мне никогда не доверили бы командовать космическим кораблем, да я и понятия не имела, что заставляет его двигаться вперед. Личное выживание — вот в чем я была экспертом.
Хотя бы раз меня пригласил пообедать человек без скрытых мотивов, тот, которого бы интересовала я лично — не мое тело, не то, что, как он думал, я могу для него сделать, но я сама? Нет. Никогда. Никто не знал и не понимал меня.
Спустя несколько месяцев я оставила попытки вступить хотя бы в подобие контакта с другими членами экипажа и с тех пор обедала — и завтракала, и ужинала — в одиночестве, в своей каюте. Что ни говори, высокое звание имеет свои преимущества.

МОЯ КАЮТА

Я проводила в своей каюте большую часть времени. Необходимость покидать ее возникала редко, да и чувствовала я себя здесь спокойнее всего.
В традиционном понимании моя каюта была лишена всякого убранства. Когда я получила назначение на этот корабль и квартирмейстер предложил мне стандартные портьеры — «чтобы было уютнее», — я отказалась. Так же категорично я приняла предложение о стеклянных статуэтках, которые с помощью магнита можно прикрепить к любой плоской поверхности. Это были либо абстракции, лишенные для меня всякого смысла, либо — что еще хуже — кошечки, мышки и дети с большими глазами.
Итак, в моей каюте были: практичный письменный стол, практичный картографический стол, три относительно практичных кресла и абсолютно непрактичная кровать — двуспальная, с множеством движущихся частей, под игривым названием «Услада». Я выбрала ее в минуту помутнения рассудка, почему‑то решив, что, если найду подходящего мужчину, это ложе придаст мне уверенности.
Позволит чувствовать себя более подготовленной.
Ощущать, что я могу вести себя как…
Нет, не могу найти нужных слов. Я испытываю чувство унижения, когда думаю об этом.

МОЯ КОЛЛЕКЦИЯ

В моей каюте не было украшений, зато в запирающемся металлическом ящике я хранила свою коллекцию. У большинства разведчиков есть коллекции. Платят нам хорошо, а пороков, требующих больших денег, у нас сравнительно немного.
Я коллекционировала яйца. Многим это казалось смешным: надо же, Фестина Рамос коллекционирует яйца! Наверняка их воображению представлялась каюта, набитая белыми куриными яйцами — целые полки яиц, корзины яиц, загромождающие все свободное пространство! Никто никогда не видел моей коллекции. Они смеялись за моей спиной над тем, чего не могли даже рассчитывать когда‑нибудь увидеть.
В самом начале пребывания на этом корабле я, опрометчиво забыв об осторожности, рассказала о своей коллекции во время общей трапезы, упустив из вида, какой эффект мой рассказ может произвести. Мне так хотелось поболтать о чем‑то помимо профессиональных дел!..
Конечно, все начали смеяться, и, желая, чтобы они поняли, я попыталась объяснить, какие красивые бывают яйца. Всех цветов радуги, бледно‑голубые, нежно‑оранжевые, золотисто‑желтые… Всех размеров, самой разной формы. У некоторых скорлупа тонкая, как папиросная бумага, а у других настолько твердая, что ее не разбить, как ни старайся. Яйца насекомых, маленькие и черные, похожи на перец. Яйца земноводных, точно цепочки студенистых глаз, висящие в воде. Яйца внеземных созданий, каждое из которых уникально, подобно снежинке. Прозрачные, словно стекло, обжигающие при прикосновении…
Никто ничего не понял, а большинство даже и не пытались. Один‑два с умным видом закивали:
— Как интересно!
Именно они больше других заставили меня почувствовать себя круглой дурой.
После этого случая я никогда не обсуждала свою коллекцию с другими. Не пыталась описывать ее, понимая, что не сумею. И никому не показывала, зная, что меня лишь разозлит вежливое внимание людей, так ничего и не понявших. К чему мне их притворный интерес?
Яйца представляли собой независимый, замкнутый мирок, совершенный и внутренне самодостаточный. Яйца есть на любой планете, где существует жизнь. Куда ни пойди, рано или поздно непременно наткнешься на яйца. Мои товарищи разведчики обнаруживали их снова и снова. И если из какого‑нибудь отчета я узнавала, что на той или иной планете найдены яйца, то обращалась с просьбой достать для меня образец. И почти всегда получала желаемое — у разведчиков принято помогать друг другу.
Заполучив яйцо, я несколько дней решала, какого «обрамления» оно достойно: деревянной подставки, фарфоровой плошки, куска ткани. Получить новое яйцо — это такой праздник! Вынув из упаковочного ящика, я баюкала яйцо в ладонях, восхищалась его хрупкостью, или прочностью, или теплотой. Иногда я не расставалась с яйцом целый час, представляя себе, будто контактирую с отложившей его матерью или зародышем, для которого оно было родным домом.
Однако ни из одного яйца в моей коллекции никто не мог вылупиться — некоторые даже не были оплодотворены. Остальные же были облучены по приказу Адмиралтейства, с целью убить все, что находится внутри; транспортировка чужеземных организмов — вещь опасная.
По ночам, если мной овладевала бессонница, я сидела среди своих яиц и вслушивалась в их молчание.

ВЫЗОВ

Тот вечер был похож на все остальные. Тихий вечер, когда я сидела в своей каюте, глядя на список отчетов, которые предстояло изучить. По корабельному времени было уже поздно. Я гордилась тем, что работаю допоздна. Конечно, время в космосе — вещь относительная; и все же мне было приятно думать, что я бодрствую, когда все остальные спят. Внезапно в тишине каюты негромко загудел сигнал вызова. Я нажала кнопку:
— Рамос слушает.
На экране возникло лицо лейтенанта Хакви, помощника капитана. Он был обладателем непринужденной улыбки и смазливой внешности рубахи‑парня; все это позволяло ему одерживать победы над людьми, хотя в нем не было и намека на подлинное очарование, одно сплошное самодовольство.
— Капитан хочет видеть вас, разведчик.
— Да?
— В конференц‑зале. Немедленно.
— Она хочет, чтобы я пришла с Яруном?
— Я уже переговорил с ним. Конец связи. Экран опустел.
Типично. Ничего другого и не следовало ожидать от этого типа. Если бы я вздумала оспаривать правильность действий Хакви, он ответил бы, что просто избавил меня от необходимости звонить своему подчиненному. Я вздохнула, поднялась и направилась к двери.
Свет на письменном столе погас у меня за спиной. Автоматически. Это так быстро происходило, что всякий раз заставляло думать: наверное, лампа страстно желает, чтобы я поскорей ушла.

МОЙ ПОДЧИНЕННЫЙ

Ярун ждал за дверью. Глаза у него были подернуты мутной пленкой: по‑видимому, он спал, когда Хакви связался с ним. Ярун предпочитал ложиться рано. В порядке компенсации он использовал утренние часы, утверждая, что ему нравится утренняя тишина на корабле.
Понятия не имею, что он делал в свободное время. Может, просто возился со своей коллекцией — он собирал окрашенный шелк.
Разведчик II класса Ярун Дериха официально был моим подчиненным, поскольку окончил Академию на три года позже. Неофициально мы действовали как напарники — единственные разведчики среди восьмидесяти семи членов экипажа корабля, слишком ценных, чтобы стать «расходным материалом».
У Яруна практически отсутствовала часть лица — точнее говоря, левая половина челюсти так и не сформировалась, а правая перестала расти с тех пор, как ему исполнилось шесть. В результате складывалось впечатление, будто у него всего половина головы, с кожей, туго натянутой от левого виска к частично развившейся правой челюсти.
Все остальное у Яруна было в порядке. Мозг не пострадал. Уровень интеллекта выше, чем у девяноста девяти процентов населения. Ему было трудно есть твердую пищу, но Адмиралтейство любезно позаботилось о решении этой проблемы — в кафетерии имелся большой запас питательных жидкостей.
Дикция у него была отменная. Правда, это стоило ему огромных усилий, и поэтому он предпочитал не говорить без крайней необходимости.
Наше знакомство длилось уже шесть лет — и мы перестали считать, сколько раз спасали друг другу жизнь. Мы могли разговаривать о чем угодно, но могли и молчать вместе, не чувствуя никакой неловкости. Ближе Яруна у меня никого не было.
Тем не менее иногда при взгляде на его лицо у меня мурашки ползли по коже.
В этот час в коридорах никого не было. Ночью на дежурстве остаются всего двадцать человек, и все они обычно не покидают своих постов. Мне нравилось идти по пустым коридорам, когда лампы горят тускло и все двери закрыты. Негромкий стук подошв эхом отдавался в тишине спящего корабля. Мы с Яруном хранили молчание.
Наш корабль носит название «Палисандр», в честь одноименного семейства цветущих деревьев со старой Земли. У предыдущего капитана в каюте рос самый настоящий палисандр. В пору цветения капитан каждое утро вдевал в петлицу полураскрывшийся бутон, и на фоне зеленоватой формы темно‑голубой цветок смотрелся очень хорошо.
Потом у нас появился новый капитан. Она тут же заявила:
— Уберите это проклятое дерево! У него опадают листья.
Палисандр переставили в кафетерий, где он всем мешал, так как часто ронял лепестки и листья в тарелки с едой. Спустя несколько месяцев дерево засохло — скорее всего, кто‑то отравил его. Экипаж устроил вечеринку, чтобы отпраздновать это событие, и даже я посетила это мероприятие. Там я впервые попробовала шампанское.
Теперь на корабле остались лишь стилизованные изображения палисандра на стенах и дверях. Руководствуясь их цветом, человек определял, можно ему сюда входить или нет. Мне, например, категорически запрещалось посещать места с оранжевыми, голубыми, зелеными, желтыми, розовыми и коричневыми палисандрами. Доступными оставались лишь помещения с красными деревьями — общего назначения, вроде кафетерия, и специально предназначенные для разведчиков и их снаряжения, отмеченные черным силуэтом. Кстати, Адмиралтейство отвергало предположение, что черный цвет в данном случае имел какое‑то особое значение.

НАШ КАПИТАН

Палисандр на двери конференц‑зала был красного цвета. «Услышав» наши шаги, дверь открылась. Ярун пропустил меня вперед — на людях он всегда соблюдал протокол.
Капитан Проуп замерла у «звездного окна», по‑видимому углубившись в свои мысли. Она смотрела в усеянную звездами тьму, словно капитан какого‑нибудь парусного судна: спина выпрямлена, руки на бедрах, голова слегка откинута назад, так что каштаново‑рыжие волосы рассыпались по плечам, ноздри раздувались, словно она вдыхала морской воздух. Наверняка она приняла эту героическую позу несколько минут назад и с нетерпением ожидала нашего появления. По какой‑то причине ей отчаянно хотелось произвести на нас впечатление.
Дверь с шипением закрылась; Проуп восприняла это как сигнал к тому, чтобы повернуться и заметить нас.
— О, входите, садитесь! — Она рассмеялась легким, ничего не выражающим смехом, который, по твердому убеждению психологов внеземного флота, должен был заставить подчиненных почувствовать себя наравне с начальством. Проуп была страстной поклонницей «техники харизмы». — Прошу прощения. Я задумалась. — Она бросила еще один взгляд во тьму ночи. — Никак не привыкну к тому, насколько прекрасны звезды.
Я не стала обращать ее внимание на то, что это зрелище — всего лишь результат компьютерного моделирования. Настоящее окно могло бы нарушить целостность корпуса корабля.

НОВОСТИ

Мы сидели на своих обычных местах (я справа от капитана, Ярун — слева), лицом к столу.
— Не хотите ли кофе? — с улыбкой поинтересовалась капитан. Мы дружно покачали головами. — Уверены? Может, тогда фруктового сока? Нет? Ну, надеюсь, вы не будете возражать, если я выпью кофе.
Как и большинство людей, она избегала смотреть нам в лицо, взглядом упираясь в грудь, волосы, если не считать быстрых взглядов, лишний раз подтверждающих, насколько ей неприятны наши физиономии.
Мы смотрели, как она наливает себе кофе. На людях Проуп всегда пила черный, но если думала, что никто не видит, не забывала положить двойную порцию сливок и сахара.
Некоторое время она размешивала кофе, хотя размешивать там было нечего. Не знаю, был ли это просто машинальный жест или жеманство.
— Полагаю, вас интересует, зачем вы здесь. — Капитан замолчала, и мы кивнули. — Двадцать минут назад я получила кодированное сообщение с «Золотистого кедра». Вы знаете, что это за корабль?
— Флагманский корабль адмирала Чи, — ответила я.
Все на флоте знали этот корабль, да что на флоте — в курсе школьного обучения было такое упражнение по развитию памяти: выучить имена адмиралов и названия их флагманских кораблей.
— Через три часа «Золотистый кедр» окажется на расстоянии десяти тысяч километров от нас. — Проуп следила за нами уголком глаза, и я поняла: сейчас наконец нам станет известна причина вызова к капитану. — И тогда адмирал Чи тайно перейдет на борт «Палисандра», где о его присутствии будет знать всего лишь четверо. Вы оба поступаете в распоряжение адмирала и должны обеспечить ему самые комфортные условия и выполнять все его требования. — Она прищурилась, глядя на нас с таким видом, точно сомневалась, что нам можно поручить это дело. — Вопросы есть?
— Мы позаботимся о нем.
Несмотря на обиду, я постаралась, чтобы мой голос звучал нейтрально. Я уже шесть лет прослужила на «Палисандре» и знала, как принимать подобных гостей. Не имеющие обязанностей, связанных с управлением кораблем, разведчики больше всего подходили на роль нянек при VIP‑персонах.
К ним относились либо чужеземцы, которым было все равно, как мы выглядим, либо зацикленные на самих себе дипломаты, просто не замечавшие нас.
— Прекрасно.
По‑видимому, Проуп чувствовала, что должна сказать что‑нибудь еще, но не могла придумать что. Вспомнив о своем кофе, она сделала большой глоток. Судя по выражению ее лица, кофе оказался слишком горяч.
— Вам известно, зачем пожалует адмирал? — спросил Ярун.
— Он сообщит об этом по прибытии. Я знаю лишь, что это не инспекционный визит. — Она снова издала тот же стандартный смешок, но на этот раз в нем прозвучали нервные нотки. — Меня предупредили, что, если на корабле появятся признаки того, что я готовлюсь к проверке, например начну проводить строевые учения или прикажу чаще, чем необходимо, драить палубу, это чревато неприятностями. — Она забарабанила пальцами по столешнице.
— Очень похоже на инспекцию, — я решила высказаться.
Проуп кивнула:
— Чертовски похоже.

МОЙ ПЕРВЫЙ АДМИРАЛ

Вернувшись к себе, я задумалась над тем, как провести оставшиеся три часа: то ли бодрствовать (тогда ко времени прибытия высокого гостя меня может одолеть усталость), то ли поспать (в этом случае всклокоченный вид гарантирован). Ладно, я просто прилягу — и будь что будет.
Глядя на асбестово‑белый потолок, я вспоминала первого адмирала, с которым в свое время свела меня судьба. Ее звали Сил. До этого я не раз видела этих господ: Адмиралтейство всегда демонстрировало свой интерес к разведчикам. Между прочим, никак не меньше десятка высоких чинов присутствовало на выпускной церемонии, когда я заканчивала Академию. Нам даже сказали, что по окончании мероприятия можно будет пожать адмиралам руки и немного поговорить с ними.
Не знаю, воспользовался ли кто‑нибудь из моих однокурсников этой возможностью. Во всяком случае, я — нет.
Адмирал Сил прибыла на «Палисандр» в первый год моей службы на этом корабле. Никто не мог сказать, какую цель она преследовала. Она осмотрела инженерный отсек, но не высказала никаких замечаний или пожеланий. Не меньше часа было потрачено на уединенную беседу с каждым офицером, но, как рассказывают, говорила Сил только банальности и все время поглядывала на часы. Адмирал провела целый день взаперти в отведенной ей каюте — предполагалось, что она просматривает файлы нашего бортового журнала… но когда вечером того же дня я подошла к ее двери, то услышала песню весьма непристойного содержания, известную мне со времен учебы в Академии. Я поспешно ретировалась.
Когда Сил оставалась со мной наедине — а это происходило довольно часто, — я испытывала чувство неловкости, хотя все время повторяла себе, что бояться нечего. В основном мы говорили об Академии и моих высадках. К этому времени на моем счету их было всего две — честно говоря, ничего приме нательного, но адмирал, казалось, была очень заинтересована моим рассказом. Судя по ее вопросам, она понимала, что важно для разведчика, в отличие от большинства других офицеров, понятия не имеющих, как себя вести, когда под ногами оказывается твердая земля. Я предположила, что большая осведомленность является одной из составляющих адмиральской должности.
В последний вечер своего пребывания на корабле Сил спросила о моих отношениях с экипажем. Не чураются ли они меня? Я пожала плечами: жалоб не имею. Есть ли у меня друзья? Нет. А любовники? Нет. Чувствую ли я себя одинокой? Нет, мне есть чем заполнить время. Неужели меня никогда не тянет завязать близкие отношения с другим человеком? Нет, мне и так хорошо.
И тут адмирал расплакалась. А затем взяла меня за руку, но я постаралась как можно быстрее выдернуть ее, и начала говорить о том, что нельзя закрываться от мира, иначе меня ждет жалкое будущее. Если я и дальше не буду допускать других людей в свою жизнь, то…
Не дожидаясь позволения, я ушла.
На следующее утро адмирал Сил отправилась на космическую базу «Радуга». На прощание гостья отсалютовала капитану и его помощнику, а мне — пожала руку. Вид у нее был такой, словно она хотела поцеловать меня. Может, Сил не сделала этого лишь потому, что так и не смогла решить, куда именно — в губы, в нормальную или изуродованную щеку.
Проанализировав ее поведение, я пришла к выводу, что адмирал была из разряда женщин, плохо вписывающихся в окружающую обстановку, вот ее и потянуло ко мне. В Академии нам объясняли, что некоторых уродство разведчиков притягивает — обычно такие люди не любят себя.

СЕАНС САМОВНУШЕНИЯ

Услышав сигнал вызова, я поняла, что уснула. Шея затекла, одежда была в беспорядке. Неуклюже перевалившись на бок, я встала и едва удержалась на ногах.
— Рамос слушает.
На экране возникло лицо Хакви. В своей золотистой форме он выглядел раздражающе свежим и наверняка понимал это.
— Адмирал Чи прибывает.
— Спасибо. Уже иду.
— На вашем месте я бы сначала привел в порядок прическу.
Экран опустел так быстро, что я не успела ответить. Черт, всегда запаздываю с остроумными репликами! Разозлившись, я протопала в ванную и, причесываясь, придумывала, что бы можно было сказать в ответ. Ну почему всяким тупицам обычно не составляет особого труда вывести меня из себя?
Годы программированного обучения не позволили бы мне покинуть каюту, не приведя себя в порядок. Это тоже раздражало — какой дьявольски изощренный программист привил мне эту страсть?
Чтобы успокоиться, я начала перебирать в уме детски наивные способы насолить Хакви. Рассказать адмиралу какую‑нибудь скандальную историю о нем? Нет, я недостаточно находчива, чтобы лгать адмиралу, и слишком плохо информирована, чтобы быть в курсе соответствующих действительности сплетен. Ладно. Однажды ночью, ложась спать, Хакви откинет одеяло и обнаружит в постели раздавленное яйцо. Точно! Желтки яиц севро с Малабара IV разъедают сильнее промышленных кислот. С улыбкой на губах, внутренне гордясь победой над собой, я уверенно направилась к двери.

ЧАСТЬ II МИССИЯ

ЧЕРВЬ? СПЕРМАТОЗОИД!

ЧЕРВЬ: разговорный термин для обозначения оболочки пространственно‑временного искажения, окружающего любой космический корабль и позволяющего ему обойти релятивистский и инерционные эффекты, без чего космические путешествия были бы невозможны.
«Практика и процедуры космических путешествий: краткий обзор для разведчиков». Учебник. Издательство Адмиралтейства

Только у Адмиралтейства хватает нахальства утверждать, будто «червь» — разговорный термин для обозначения нашей оболочки. Все остальные (не в присутствии адмиралов, конечно) называют ее сперматозоидом.
Причина 1: когда корабль находится в состоянии покоя, граница раздела между его оболочкой и нормальным пространством мерцает молочно‑белым цветом из‑за спонтанного возникновения частиц в эргосфере оболочки. Мерцание смещается к голубому краю спектра, если корабль движется вперед, и к красному, если назад. Однако чаще всего мы, стоя «на якоре», наблюдаем белый цвет, наводящий на непристойные мысли о сперме.
Причина 2: окружающая корабль оболочка раздута, словно голова сперматозоида, и за кормой постепенно вытягивается, образуя хвост длиной около 15 000 километров. В полете случайные флуктуации магнитных полей заставляют этот хвост дико колыхаться, наподобие хвоста у мечущегося сперматозоида.
Причина 3: по мере того как проходит время, все ассоциации приобретают сексуальный характер. Это, безусловно, оживляет рутинную работу экипажа.

ОЖИДАНИЕ В ТРАНСПОРТНОМ МОДУЛЕ

Когда я добралась до транспортного модуля, оказалось, что там уже находится лейтенант Хакви — он строил гримасы голограмме слежения, играя клавишами настройки. Капитан Проуп повисла у него над плечом, затеняя свет. Каждый раз, когда лейтенант наклонялся в сторону, чтобы лучше видеть, она двигалась следом. Я уже много раз наблюдала эту процедуру, и никогда Хакви не просил капитана отодвинуться. Вот подлый подхалим!
В те редкие моменты, когда ему удавалось ясно разглядеть голограмму, Хакви манипулировал кормовыми электромагнитами, взмахивая «хвостом» нашего «сперматозоида». Где‑то далеко за нами «Золотистый кедр» делал то же самое; цель этого маневра состояла в том, чтобы соединить «хвосты», заставить их слиться в единое целое. Это трудное дело даже в благоприятных условиях и вдвойне трудное, если капитан дышит тебе в затылок. Лучшие операторы флота затрачивают на эту процедуру больше двадцати минут. Кто сказал, что Хакви относился к их числу?
Ярун сидел у дальней стены, в стороне от всех. Сейчас он выглядел не таким сонным — либо сумел немного поспать, либо взбодрился с помощью холодного душа, кофеина или чего‑нибудь еще. Черную форму он явно вытащил из самых глубин шкафа, где она лежала, заваленная другими вещами; многочисленные морщины и складки делали ее похожей на чернослив. Впрочем, любая одежда Яруна выглядела помятой и изношенной: на Новолите, откуда он родом, исповедуется религия, которая считает наряды проявлением суетного и, следовательно, достойного осуждения отношения к жизни. Программирование усиливает природные склонности разведчиков; в результате Ярун был столь же одержим идеей держать свою одежду в беспорядке, как я тем, чтобы прическа была аккуратной и гладкой.
Я села рядом с ним и негромко спросила:
— Как дела?
Он пожал плечами:
— С тех пор как я здесь, капитан три раза кричала: «Ты почти поймал его!»
— Проуп уже обзывала его дураком?
— Нет.
— Значит, они еще далеко.
Нам с Яруном не раз приходилось подолгу ждать в этом помещении, поэтому мы прекрасно различали все сигналы, сопровождающие каждое действие оператора. Спустя некоторое время щебетание и писк слились в гармоничное целое.
— Ты едва не поймал его, Хакви! Неужели нельзя быть поосторожнее?
— Прошу прощения, капитан.
Обзорная палуба, где мы сидели, имела U‑образную форму, возвышаясь над собственно транспортной платформой, отделенной от нас толстым пластиком розового оттенка. Стены были украшены изображениями палисандровых деревьев всех цветов радуги — это первая зона, которую видят посетители, попадая на борт, и Проуп таким образом пыталась создать впечатление изысканности.
Пульт управления находился в точке перегиба U‑образного возвышения. Напротив него и внизу, на платформе, располагалось круглое отверстие входа, открывающееся прямо в «хвост». В данный момент входное отверстие было закрыто диафрагмой, слегка выпирающей наружу под давлением воздуха на корабле. Когда диафрагма откроется, все стоящее на платформе и весящее меньше двадцати тонн окажется «выплюнуто», словно мокрота, наружу и попадет в «хвост».
Не слишком элегантный способ путешествия — адмиралы, как и ценное оборудование, обычно прибывали в небольших нарядных шаттлах, — однако принять на борт даже такое судно означало разрушить поле нашего «сперматозоида» и потом ждать двенадцать часов, пока генератор восстановит его. Собственно, эта процедура — сделать так, чтобы хвост охватывал корабль, а не сместился куда ему вздумается, — занимала мгновение, однако требовала невероятной точности калибровки и всегда портила экипажу настроение. Что ж, либо Высший совет принял решение не напрягать таким образом космонавтов, либо появление Чина «Палисандре» было вызвано настоятельной необходимостью, не допускающей ни малейшей отсрочки.
Оставалось только радоваться, что прибыть таким образом предстояло Чи, а не мне. Меня швыряло через «хвост» не меньше ста раз, и никогда я не получала особого удовольствия — в отличие от других разведчиков. Ярун, например, считает это чем‑то вроде аттракциона: почва уходит из‑под ног, искажающие силы хвоста изгибают тело в нескольких измерениях, в голове полный мрак, а потом ты вылетаешь с другого конца, точно крик из рупора. Множество людей проделывали это даже без защитного костюма (вопреки требованиям безопасности). Смертность ниже, чем при любом другом способе транспортировки.
И тем не менее…
Стоя на платформе в защитном костюме и дожидаясь, пока вспыхнет голубой свет, означающий, что «хвост» надежно пойман, я иногда молилась: пусть что‑нибудь избавит меня от этой пятисекундной скачки и я услышу: «Извини, Фестина, ошибочка вышла, сегодня ты не летишь». Даже в детстве я не верила в чудеса и тем не менее ждала чуда.
Потом свет начинал гаснуть, и я в последний раз оглядывалась — на радужные палисандры, на Яруна, считающего секунды до нашего выброса… Сейчас должна открыться диафрагма — я всегда поворачиваюсь к ней лицом, и только Ярун знает, что я закрываю глаза.

ПРИБЫТИЕ

— Есть! — с облегчением воскликнул Хакви.
— Давно пора, — проворчала капитан. Нажав кнопку на пульте, она продолжала в волоконный микрофон: — «Золотистый кедр», это «Палисандр». Связь установлена.
Последовала пауза длиной в несколько секунд, пока наш компьютер кодировал голос капитана для передачи, посылал его на расстояние 20 000 километров к «Золотистому кедру», получал ответ и декодировал его, превращая в звук.
— Подтверждаем установку связи. Готовьтесь к приему.
Мы с Яруном подошли к обзорному окну в тот момент, когда диафрагма открылась, точно лопнувший пузырь.
— Вход открыт и готов к приему, — сказала в микрофон Проуп.
Пауза. Лейтенант сдержал зевок.
— Подтверждаем. Ждите.
Сердито поджав губы, капитан взглянула на часы, но спустя мгновение заулыбалась.
— Взбодритесь, люди, — почти пропела она на пол‑октавы ниже, чем когда раздавала приказы.
В распахнутое отверстие входа было видно, как по тьме космоса размазан белый «сперматозоид». Точно волны, по хвосту пробегала мерцающая рябь искажений. Напоминая муху, угодившую в сливки, зияла черная щель, через которую должен был прибыть адмирал.
На пульте вспыхнул оранжевый свет, мягкое «би‑ип! би‑ип!» наполнило помещение.
Щель внезапно расширилась, как глотка, и выплюнула фигуру в защитном, сияющем золотом костюме. Пролетев половину пространства платформы, фигура плашмя шлепнулась на пол.
Хакви подскочил к пульту и застучал по клавишам. Диафрагма беззвучно закрылась.
— Есть герметизация, — громко сказал лейтенант, явно надеясь привлечь к себе внимание.
Однако капитан была занята тем, чтобы принять с моей точки зрения неестественную позу: руки на бедрах, ноги чересчур широко расставлены.
Фигура на полу перекатилась на спину и задергалась в конвульсиях. Ноги быстро молотили воздух, руки хлопали друг о друга.
— О черт, он пострадал. — Проуп забыла про свою позу и прижалась носом к окну. — Хакви, позвоните в лазарет, скажите, пусть оторвут свои задницы и бегут сюда. И не поднимать шума — чтобы остальные ничего не узнали! — Она закрыла глаза и прошептала: — Только не умирай на моем корабле!
По мере того как пространство транспортной платформы наполнялось воздухом, сквозь установленные повсюду громкоговорители стали доноситься звуки ударов металла о металл и крик: «Хи‑и‑и‑и‑и!»
Я посмотрела на Яруна. Он ответил мне недоуменным взглядом и вскинул брови.
Внизу на транспортной платформе адмирал наконец поднялся на ноги, снял шлем, повернулся к нашей стоящей у окна четверке и закричал:
— Видите? Точно Иона и кит! Я Иона, — он указал на себя. — Это кит, — последовал жест в сторону входного отверстия. — Понимаете?
Звякнув металлическими перчатками по нагрудной пластине костюма, он обхватил себя руками.
Проуп тупо смотрела на странного старика. Лейтенант шепотом спросил:
— Отменить вызов медиков?
— Ни в коем случае, — ответила она.

МОЙ ВТОРОЙ АДМИРАЛ

Хакви застучал по клавишам, и обзорная палуба начала опускаться до уровня транспортной платформы. При этом в разделяющем нас пластике появились три двери, одна внутри другой: огромная, сквозь которую можно было втащить какое‑нибудь оборудование; средняя, вдвое меньше первой, например для того, чтобы на корабль мог попасть грузовой робот; и маленькая, внутри средней, предназначавшаяся для человека.
Проуп явно не хотелось открывать двери до прибытия медиков. Забыв о героической позе, она переминалась с ноги на ногу, видимо обдумывая, как сохранить достоинство, имея дело с безумцем. По ту сторону двери адмирал Чи начал стучать пальцами по разным местам защитного костюма, как бы выясняя, какие звуки издает та или иная поверхность. Хотя, может, он просто наигрывал мелодию, но мне она была незнакома.
Ярун откашлялся и произнес:
— Капитан… Может, лучше пусть он войдет?
— А вдруг это небезопасно? Может, он не в себе?
Ярун бросил на меня взгляд и снова посмотрел на Проуп:
— Капитан, возможно, по стандартам главного направления культуры Технократии поведение адмирала и выглядит странным, но не исключено, что к нему не следует применять эти стандарты. Если адмирал родом с какого‑нибудь дальнего мира, внешняя детскость поведения может быть просто особенностью его культуры.
— Разведчика хлебом не корми, дай только поговорить о культурных особенностях, — пробормотала Проуп.
«Зато капитану флота до культурных особенностей и дела нет», — подумала я. Офицеры‑космонавты неизменно были выходцами из центральной части Технократии. Тем не менее сейчас деваться капитану было некуда.
— Полагаю, рано или поздно нам все равно придется его впустить. Ладно, Хакви, открывайте дверь.
С шипением самая маленькая дверь ушла в пол. Хакви отдал адмиралу салют — истово, напоказ. Спустя мгновенье Проуп сделала то же самое, а потом и мы с Яруном взмахнули руками где‑то в области лба. Чи некоторое время удивленно разглядывал нас, а потом махнул рукой, как бы давая сигнал «вольно».
— Плевать на салют! Я здесь инкогнито и салютовать не обязан.
— Конечно нет, сэр. — Вскинутая для салюта рука Яруна плавно сместилась вниз для рукопожатия. — Приветствуем вас на борту «Палисандра». Надеюсь, все в порядке?
— Тридцать лет уже так не веселился. Можно повторить?
— Полагаю, нет, сэр, — ответила я, бросив взгляд на мерцающую над пультом голограмму слежения. — «Золотистый кедр» уже разорвал стыковку «хвостов» и сейчас находится вне пределов досягаемости.
— Я могу отозвать его обратно. Я ведь адмирал.
Капитан Проуп бросила незаметный, но выразительный взгляд в сторону коридора — когда же наконец прибудут медики?
Тем временем я напомнила Чи:
— Вы же здесь инкогнито, сэр. Если вы начнете отдавать приказы…
— Ox! — Физиономия у него вытянулась. — Перемудрили они с секретностью… Или, может, я сам принимал это решение? Забыл. Давайте‑ка почитаем мои бумаги.
Он сунул руку в нагрудный карман защитного костюма и вытащил оттуда четыре запечатанных пакета. На одном из них я заметила свое имя, но он запихнул его и еще один обратно в карман. Взял один из оставшихся себе, а второй вручил Проуп. Пока он возился с механизмом распечатывания конверта, Проуп приложила большой палец к регистрационной пластине на своем конверте, и он открылся. Она вытащила оттуда электронное письмо и отошла в сторону, чтобы прочесть.
Адмирал в конце концов справился со своим конвертом и достал оттуда лист бумаги… самой настоящей бумаги, сделанной из древесины. Видимо, Чи был слишком высокопоставленным чиновником, чтобы получать приказы в электронном виде, как все мы.
— Ага! — воскликнул он, изучая бумагу. — Это было не мое решение. Приказ поступил напрямую из Высшего совета Адмиралтейства. Могу я отменить его?
Ярун и я самым внимательным образом рассматривали палубу у себя под ногами. Ярун сглотнул и ответил:
— Нет, сэр, не можете.
— Ну и ладно. — Чи пожал плечами. — Может, в другой раз.
Он сделал из своей бумаги самолетик и запустил его в воздух.
— У меня возникло одно очень скверное подозрение, — прошептал мне Ярун. — Ты когда‑нибудь слышала о Мелаквине?
— Что ты имеешь в виду? — тоже шепотом спроса ила я.
Не успел Ярун ответить, как Проуп с хрустким щелчком захлопнула футляр электронного письма. На ее лице заиграла удовлетворенная улыбка.
— Мы летим к Мелаквину, — заявила она.
— Ох, дерьмо, — пробормотала я себе под нос. Ярун лишь кивнул — будто ничего другого и не ожидал.

МЕЛАКВИН — ОФИЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Мелаквин № 72061721 — согласно каталогу. Третья планета в системе Уфри.
Данные обзора с орбиты: ЗАСЕКРЕЧЕНО.
Данные разведки: ЗАСЕКРЕЧЕНО.
Исторические данные: ЗАСЕКРЕЧЕНО.
Официальный статус: НЕПРИГОДНА К ИСПОЛЬЗОВАНИЮ.
Данные «Регистрационного каталога подведомственных Адмиралтейству объектов», предназначенного для персонала научного отдела МЕЛАКВИН — НЕОФИЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ (Часть 1)
Впервые я услышала о Мелаквине от умирающей проститутки на одном из дальних миров — Хе’Баре. В темном переулке она получила удар ножа под ребра и свалилась без чувств у моего порога — я обнаружила женщину, вернувшись с продолжительной прогулки. Потом она полтора часа истекала кровью на моей постели.
— …надо думать, я на пути в Мелаквин, — сказала умирающая.
Я не была уверена, что расслышала правильно, — она то неразборчиво лепетала что‑то, то неожиданно начинала говорить связно, — и попросила повторить.
— Я на пути в Мелаквин. Планета, откуда нет возврата. Слышала про такую? — Увидев мой отрицательный жест, женщина продолжала: — Значит, никакой ты, к черту, не разведчик. Мне ведь разведчик рассказал о ней. Тебя отправляют туда, чтобы ты сгинула и никогда не вернулась домой к голубому‑голубому небу, к своему маленькому мальчику. Он видел, что мы смотрим, и улыбался, широкой такой улыбкой…
Она продолжала бредить, перескакивая с одного на другое, а я села к компьютеру, вызвала регистрационный каталог и затребовала данные на Мелаквин. Там не оказалось ничего.
Женщина между тем смолкла и лежала с закрытыми глазами. Умерла? Подошла к ней, чтобы проверить пульс, но она услышала мои шаги и испуганно отпрянула:
— Ты не вызывала копов?
— Кого?
— Полицию.
— Ты же просила не звонить им.
— Да‑да. Ты не ответила на мой вопрос.
— Я не вызывала их.
— Хорошо, — умирающая приподняла голову, ею тут же овладел приступ кашля, из уголка рта по текла струйка крови. Она облизнула губы, как бы не понимая, что это такое.
— Я избранная.
— Похоже на то.
— Избрана умереть.
— Да.
На ее губах промелькнула хитрая улыбка.
— Не понимаешь, о чем я?
— Я читала об избранных, — ответила я. — Согласно вашей религии, любая попытка предотвратить смерть является вызовом воле вашего бога.
— Ничего ты не понимаешь…
Женщина снова уронила голову на полотенце, которую я положила поверх подушки. Ее дыхание становилось все тише, все медленнее. Глаза, слепо уставившиеся в потолок, придавали ее лицу восторженное, сияющее выражение, которое раздражало меня — как обычно.
— Ты не можешь закрыть глаза? — попросила я.
— Зачем?
— Мне не нравится твой взгляд.
— Ты не хочешь, чтобы тебе пришлось закрывать их самой, — презрительно пробормотала она, но глаза закрыла. Когда умирающая снова заговорила, ее голос дрожал: — Это не больно, знаешь ли.
— Конечно нет. Я вколола тебе двадцать кубиков пиколина.
Она меня не слышала.
— Это не больно, потому что богиня добра к тем, кто идет, когда она призывает. Что бы ты ни натворила, скажи «да», и она споет тебе, усыпит тебя. Ла, ла‑ла, ла, ла‑ла…
Срывающимся шепотом она запела колыбельную, ту самую, которую когда‑то много лет назад пела мне мать на моей родной планете Агуа; пела, перекрывая бурю, грохотавшую за стенами дома каждую ночь. День ушел, Ночь близка. До свидания, солнце! Спи, моя радость, Не плачь.
Не было сил смотреть на женщину, поющую колыбельную, на ее лицо с багровыми ссадинами, полученными во время ночной схватки, которая ее и погубила. Я достала учебник и до самого рассвета читала руководство по выживанию. К тому времени, когда я оторвалась от него, пение уже давно смолкло. МЕЛАКВИН — НЕОФИЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ (Часть 2)
Когда‑то Филар Тобит был разведчиком. Для него не существовало иного выбора, потому что он родился с похожей на плавник левой рукой, три пальца которой напоминали маленькие сосиски. Тобит лишился этой уродливой руки на планете, в качестве названия которой фигурировал номер, а ее обитатели больше всего напоминали скопление покрытых пятнами булыжников. Один из этих «булыжников» откусил Тобиту руку еще до того, как парень сообразил, что они могут двигаться, — откусил, словно отрезал.
Создание умерло еще до того, как откушенная рука проскочила далеко в глотку, — человеческая плоть оказалась для него страшно ядовитой. Согласно статистике, человеческая плоть токсична для восьмидесяти семи процентов чужаков, пытавшихся использовать ее в качестве пищи. Эти сведения в какой‑то степени служат утешением для разведчиков — как если бы они были пчелами, понимающими, что умирают, но их укус не пропал зря.
Однако Филар Тобит не умер. Его спутник вовремя остановил кровотечение — разведчики проходят хорошую школу и знают, как помочь практически в любой аварийной ситуации, а потом доставил товарища в госпиталь.
Этот новый Тобит представлял для Адмиралтейства проблему, так как теперь не обладал отталкивающе уродливой рукой и превратился просто в однорукого человека. В дальнейшем руку можно было заменить протезом, управляемым электрическими сигналами мышц; он, конечно, уступал бы нормальной руке, но был бы в тысячу раз эффективнее утраченной. Может, кто‑то в Адмиралтействе и подумывал о том, чтобы снабдить Тобита протезом, представлявшим собой дубликат утраченной уродливой руки… но это было бы воспринято как надругательство не только над всеми разведчиками, но даже обычными космонавтами. Кроме всего прочего, обычный протез стоил дешевле моделирующего уродливую руку, а флот не любит зря тратить деньги.
В результате Адмиралтейство вынуждено было признать, что теперь Тобит слишком похож на обычного человека и потому не годится на роль разведчика. Парень получил новую пластиковую руку и стал преподавать в Академии.
Надо сказать, он не слишком‑то ладил со своими учениками — впрочем, как и мы с ним. Это нормально. Все наши преподаватели в прошлом были разведчиками, получившими потом безопасную канцелярскую работу в результате несчастного случая или из‑за бесхарактерности, которую не смогли преодолеть. Это были отбросы, о чем все мы знали. Педагоги, в свою очередь, терпеть не могли нас, испытывая чувство вины перед теми, кому предстояло стать просто углем, бросаемым в топку исследования новых планет. Не исключено, что все так и задумывалось Адмиралтейством — продемонстрировать нам, какими жалкими могут стать разведчики.
Однако у Тобита имелся и присущий лишь ему недостаток — пьянство. Те из преподавателей, кто сохранил уродливые черты, благодаря которым и стал в свое время разведчиком, постоянно находились под угрозой возвращения в строй и потому опасались нарушать правила. Тобиту же бояться было нечего, кроме увольнения, а это ни одного разведчика не страшит. Так что парень коротал время, что называется, до бровей наливаясь самым старым зельем в мире, и редко бывал трезв. Каждое утро он ковылял на занятия, источая алкогольные пары, запах которых ощущался даже с другого конца классной комнаты. Каждый вечер он сидел в академической комнате отдыха, сжимая искусственной рукой стакан с виски, на котором золотистыми буквами было написано: СЛЕПАЯ СВИНЬЯ. В конце концов он упивался до того, что сползал со стула на пол, и студентам приходилось тянуть жребий, кому тащить Тобита в его комнату.
В один такой вечер вытянуть короткую соломинку довелось мне и еще одному курсанту по имени Ламинир Джелка. В те времена я сходила с ума по Джелке: он был выпускник, я первокурсница — полагаю, больше ничего и не требовалось. В силу какого‑то генетического отклонения голова у него была совершенно лысая, с пятнами поврежденной ткани, но в полумраке, да с полузакрытыми глазами эти покрытые струпьями пятна выглядели почти как волосы.
Мы с Джелкой закинули руки Тобита себе на плечи и потащили на два этажа вверх. От него несло потом, слюной и виски. Искусственная рука лежала как раз на моем плече, и я боялась, что она отломится. Тогда я выглядела бы глупо в глазах Джелки: воображение уже рисовало мне, как я, разинув рот, таращусь на отвалившуюся руку, и вся кровь приливает к моим щекам (моей щеке). Поэтому я двигалась очень осторожно, мучаясь мыслью, что Ламинир подумает, будто я хочу переложить на него всю тяжесть бесчувственного тела.
Когда мы добрались до двери Тобита, нам пришлось поплевать ему на ладонь, чтобы смыть грязь; иначе опознающая пластина просто не пропустила бы его.
Койка находилась почти у самой двери. Джелка готов был положить Тобита на нее — лицом вниз, чтобы тот не захлебнулся рвотными массами, — и тут же уйти. Я же, из‑за своей влюбленности, страстно желала пробыть в обществе Ламинира как можно дольше и потому убедила его, что мы должны снять с уснувшего пьяницы, по крайней мере, ботинки и устроить его поудобнее.
Наш преподаватель явно уже много дней не менял носки. Мы сморщили носы, расшнуровывая его ботинки и чувствуя застарелую вонь. Ужасно противный запах; у меня просто в голове не укладывалось, как Тобит выносит его. Всех разведчиков программировали таким образом, что мы были просто одержимы чистотой, но он каким‑то образом сумел преодолеть внушение.
Едва мы покончили с ботинками, возникло отчаянное желание немедленно вымыть руки. Ванная находилась в конце короткого коридора, сразу за распахнутой дверью кабинета, где на полу повсюду валялись книги, ботанические образцы и пропахшая виски форма: еще один вызов программированию любого разведчика. При виде этого безобразия меня затошнило, но в то же время стало интересно. Пусть и на свой лад, но этот парень сумел освободиться от жестких правил службы на Флоте.
Мы мыли руки, используя кусок белого мыла, покрытого темными трещинами, болтая о чем‑то — я забыла, о чем именно; скорее всего, о беспорядке в квартире — и я терзалась вопросом, как среагирует выпускник, если первокурсница поцелует его. Неожиданно голос «обожаемого наставника» заставил нас повернуть головы в сторону двери.
— Добрый вечер, — язык у него заплетался, он тяжело привалился к дверному косяку, чтобы не упасть. — Мне бы отлить. Если зрелище писающего мужчины оскорбляет вас, можете не смотреть.
— Мы лучше пойдем. — Джелка стряхнул воду с рук.
— Никуда вы не уйдете, — ответил Тобит. — Уйду я, — он скрылся в туалете рядом с нами. Чтобы не смотреть на него, мы уставились на грязную ванну. — Вам, наверно, интересно знать почему, — продолжал Тобит, застегивая молнию. — Вы отпразднуете со мной мой день рождения.
— Нет, мы просто помогли вам… — начала я, но он не обратил на мои слова никакого внимания.
— Сегодня мне исполнилось сорок — если исходить по тому, как отмеряют года на Ригеле IV. Вчера мне исполнилось тридцать восемь, по летосчислению на планете Барнард, а за день до этого — сто, вот повеселились бы мы на Грининге! Это величайшее достижение для человечества, что оно смогло расползтись по всей галактике. С помощью регистрационного каталога можно праздновать свой день рождения хоть ежедневно. Ну, пошли ко мне.
Он оторвался от косяка и исчез в глубине коридора. Мы с Джелкой обменялись взглядами и направились в кабинет Тобита.
Он сидел, прижавшись лбом к экрану компьютера, а одним пальцем старательно отстукивая что‑то на клавиатуре.
— Я сам написал эту программу, — бормотал он себе под нос. — Она обшаривает базу данных, вычисляя, какой день рождения я буду праздновать завтра. Может, вы не заметили, но сейчас как раз полночь, а я люблю начинать праздновать минута в минуту.
— Если уже так поздно, — сказал Джелка, — то нам пора идти.
— И бросить меня одного в день рождения? Ах ты, бессердечный засранец! Не волнуйся, я скоро отключусь, и вы свалите отсюда. Наверняка украдете что‑нибудь… я ведь и не вспомню потом ваших лиц. У меня здесь есть чем поживиться. Медаль Доблести где‑то валяется, — он махнул рукой в сторону заваленного письменного стола. — Когда‑нибудь я ее найду, просто чтобы убедиться, что и в самом деле она у меня имеется. Со временем я стал забывать, что было на самом деле, а что нет. Может, вы не заметили, но я пьян.
Терминал начал наигрывать первые такты «Happy Birthday», и Тобит победоносно взревел:
— Ага! Завтра у меня снова день рождения! Видите, на экране? Подойдите поближе… видите? — он постучал пальцем по тексту на экране и прочел: — С днем рождения, Филар, старый пьяница. Тебе исполнился сорок один год по летосчислению… Черт! Мне исполнился сорок один по летосчислению Мелаквина! Что вы на это скажете?
Он смотрел на нас с такой гордостью, словно проделал какой‑то невероятный трюк. Джелка нахмурился.
— Ничего не знаю о Мелаквине, сэр.
— Ничего не знаешь о Мелаквине? НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ О МЕЛАКВИНЕ? И ты еще называешь себя разведчиком! Мелаквин, курсант, это огромная, надменная, мерзкая девственница. Обнаружена пятьдесят лет назад, но ее все еще никто не трахнул. — Мы тупо уставились на Тобита. — Черт возьми! — взревел он. — Мелаквин до сих пор не исследован!
— Вы хотите сказать, туда никогда не посылали разведчиков?
— Почему же? Посылали, и не один десяток. Каждый в пределах двух часов уходил в «Ох, дерьмо». Или просто исчезал. И никакой связи, что, как известно, равнозначно знаменитому «Ох, дерьмо»…
— Что же такого опасного на этой планете?
— Вопрос, конечно, интересный. Вот только ответа никто не знает.
— Если столько разведчиков погибли, — продолжал Ламинир, — почему туда посылают новые команды? Не может же Высший совет быть так преступно безответственен…
— Много ты знаешь о Высшем совете! — перебил его Тобит. — Кроме того, по внешним признакам Мелаквин как нельзя лучше подходит для колонизации: океан, леса, травянистые равнины… Он даже больше похож на Землю, чем сама Земля в наши дни. Плодородная почва, умеренный климат, воздух пригоден для дыхания… Все, ну, просто все прекрасно, если не считать какой‑то загадки со смертельным исходом. Может, дело в микробах, или растениях, или животных, или разумных существах. Хочется же понять, в чем дело, черт подери!
— Но ведь признаки развитой культуры нельзя не заметить с орбиты, — я решила вмешаться. — Города, оросительные каналы…
— Не учи ученого, курсант… Я сам преподаю вам всю эту чушь! — рявкнул Тобит. — Мелаквин нарушает все правила, понятно? Мелаквин нарушает все правила.
Он замолчал, как бы полагая, что сообщенные им сведения требуют от нас глубокого осмысления. Спустя минуту Филар Тобит уже храпел, а мы на цыпочках поспешили удалиться.

МЕЛАКВИН — ИСТОРИЯ ЯРУНА

— У меня был друг в Академии, — негромко произнес Ярун. Его лицевые мускулы начинали болеть, если он слишком долго не спал; речь становилась невнятной, и он стыдился этого.
Прошло уже несколько минут, как медики убедили адмирала пройти осмотр, и мы с Яруном стояли, прислонившись к переборке неподалеку от входа в лазарет. Часы показывали 4.50; корабль, казалось, вымер.
— Плебон — ты знала его? Когда ты заканчивала, он был первокурсником.
Я покачала головой.
— Лицо у него было очень похоже на мое. «Зеркальные отражения», так мы себя называли, хотя он африканец, а я южный славянин. Это нас и сблизило.
— Понятно.
— Когда мы закончили Академию, его направили на «Лиственницу», фрегат, исследующий Большую и Малую Медведицы. За первый год только одна высадка.
— Легкая служба.
— Судя по письмам, он скучал, хотя… Думаю, на самом деле он был благодарен судьбе. В середине второго года «Лиственница» тайно приняла на борт адмирала О’Хару. Ему было сто сорок, и таблетки уже не помогали. Плебон говорил, что этот человек уже начал умственно деградировать.
— Подозрительно знакомая ситуация, — заметила я.
— Плебон со своим напарником получили приказ доставить адмирала на Мелаквин. Они слышали о зловещей репутации планеты и, нажав на кое‑какие рычаги, подали заявление, в котором отказывались от миссии.
— И?
— Совет заявил, что высадка, возглавляемая человеком с опытом адмирала, имеет больше шансов на успех, чем любая другая.
Я смотрела на него, потеряв дар речи. Адмирал в принципе не может возглавлять высадку. Все они выходят из капитанов вроде Проуп и не имеют ни малейшего опыта приземления на чужой планете. Любой курсант к середине первого семестра знает больше, чем адмирал выучит за всю свою жизнь.
— За несколько часов до высадки на Мелаквин Плебон послал мне сообщение, — продолжал Ярун, — где рассказал обо всем. Он боялся, что не вернется.
— И что?
— Связь с отрядом прервалась меньше чем через десять минут.
— Вот что значит расходный материал.
Это наша фраза — лучше, чем сказать «Мне очень жаль» или «Я понимаю твое горе». На самом деле люди говорят подобные вещи для того, чтобы дистанцироваться от чужого горя. Разведчикам дистанцироваться некуда.

МЕЛАКВИН — ТЕОРИЯ

— Итак, твоего друга послали на Мелаквин с дряхлым адмиралом, — резюмировала я. — И с нами будет то же самое. Может, таким образом Адмиралтейство просто избавляется от проблем со стариками?
Ярун пожал плечами:
— Когда «таблетки молодости» перестают помогать, деградация происходит быстро. Некоторые адмиралы, возможно, впадают в детство и, как дети, упрямятся, отказываясь уходить в отставку по доброй воле.
— Их может уволить наделенная полномочиями комиссия.
— Журналисты всегда найдут способ сунуть нос в работу любой комиссии, — заметил мой напарник. — И юристы тоже. Это может плохо отразиться на репутации флота.
— Значит, чтобы избежать гласности, Высший совет просто поручает опостылевшим им адмиралам самоубийственные задания? И кого заботит, если при этом погибнет несколько разведчиков?
Ярун снова пожал плечами и вздохнул:
— Вот что значит расходный материал.

ЧАСТЬ III ПЛАНЫ

ПЛАНИРОВАНИЕ

После долгой паузы Ярун спросил:
— У тебя есть какие‑нибудь мысли насчет высадки?
Я размышляла над этим же вопросом — чувство жалости к себе быстро схлынуло, верх взяла выучка.
— Филар Тобит говорил, что Мелаквин больше похож; на Землю, чем сама Земля, — ответила я. — Если он прав, ни к чему брать с собой снаряжение на случай жары и холода.
— А что, если какой‑то природный феномен создает резкие вспышки жары и холода?
Я покачала головой:
— Такое возможно… Однако во время высадки на корабле будут вести наблюдения за планетой с орбиты, и если нечто подобное случится, приборы наверняка зафиксируют это.
— Конечно. Но вот скажут ли об этом нам?
— Что?
Ярун не смотрел на меня.
— Даже если Высшему совету известно что‑то смертельно опасное о Мелаквине, сообщат ли они нам об этом? Им же не нужно, чтобы миссия прошла успешно — только чтобы адмирал умер.
— Ох, дерьмо!
— Вот именно.

ОБДУМЫВАЕМ ВОЗМОЖНОСТИ

Из глубины коридора показались Хакви и Проуп, заметили нас и дружно опустили взгляды.
— Адмирал Чи все еще у медиков? — спросила Проуп, обращаясь к моей груди.
— Да.
— Что‑то долго для простого осмотра.
— Доктор Вересиан — человек основательный, — ответил Ярун, — и меньше всего хотел бы ошибиться в отношении адмирала. К тому же этот конкретный адмирал не производит впечатления пациента, склонного к сотрудничеству.
— Согласна. — Проуп взглянула на часы. — Неплохо было бы хоть немного поспать.
На физиономии лейтенанта появилось слащавое выражение, голос зазвучал вкрадчиво.
— Может, капитан, вы попросите доктора поторопиться? В конце концов, этот осмотр — пустая формальность, не так ли?
Он улыбнулся, не столько Проуп, сколько нам — желая убедиться, дошло ли до нас, что он имеет в виду. До нас и в самом деле дошло. У капитана, по крайней мере, хватило благопристойности чувствовать неловкость по поводу всего этого обмана.
— Я поговорю с доктором, — пробормотала она и вошла в лазарет в сопровождении Хакви.
— Испытываю сильное желание перед высадкой выбить лейтенанту зубы, — сказала я. — Чем мне это грозит?
Ярун на мгновение закрыл глаза, вспоминая все, что ему известно по этому поводу.
— Максимальное наказание за побои, нанесенные вышестоящему офицеру, шесть месяцев тюрьмы плюс перевод на менее квалифицированную работу.
— Хм‑м‑м… — я постучала пальцами по переборке. — Это лучше, чем высадка на Мелаквин.
Мой напарник, прищурившись, на некоторое время задумался, потом покачал головой:
— Это мелкое преступление, и наказание за него может быть отсрочено, если провинившийся должен выполнить задачу первостепенной важности.
— Вроде того, чтобы сопровождать какого‑нибудь адмирала к месту его гибели. Уверена, за серьезное преступление наказание не может быть отсрочено.
— Нет…
— К серьезным преступлениям относятся: измена, бунт, дезертирство, убийство, хранение смертоносного оружия на борту космического корабля… что еще?
— Нападение на старшего офицера.
Я задумалась над тем, какой у нас выбор.
— Жаль. Придется вместо Хакви напасть на Проуп. Хотя заняться парнем можешь ты. Коленом по яйцам — как думаешь, подойдет?
— А еще лучше вывихнуть ему плечо. Хочу, чтобы экипаж восхитился моей сдержанностью.
— Тогда поставь ему синяки под оба глаза, — посоветовала я, — и экипаж выплатит тебе премию.
— Где мне ее тратить? На Мелаквине?
Шутливое настроение угасло. Мы снова стояли в тускло освещенном коридоре спящего корабля. И все же перспектива расстаться с жизнью вот так, по‑дурацки просто выводила меня из себя.
— Какое наказание за серьезные преступления? — спросила я, хотя знала ответ.
— Изгнание. Других вариантов нет.
— Ближайший мир, куда отправляют ссыльных, Мутикки, верно?
— Точно.
— Мутикки… девяносто процентов поверхности занимает океан, где обитают полуразумные водяные пауки, пожирающие все живое?
— Да, таков Мутикки, — кивнул Ярун.
Пауза.
— Пара пустяков, — улыбнулась я. — Самый зеленый курсант и то не испугается.
— Да уж, мы видели кое‑что и похуже, — согласился мой напарник.
Снова последовало долгое молчание. Я прислонилась к переборке, чувствуя, как вспотели ладони. Наконец Ярун очень тихо спросил:
— Мы что, вправду сделаем это, Фестина?
— Высший совет отправляет нас на планету, которая уже погубила черт знает сколько наших товарищей. Они не снабжают нас никакой информацией, даже в пределах стандартного набора. Миссию возглавляет человек явно не в себе, может, даже безумный и наверняка понятия не имеющий о принципах работы разведчиков. По всему выходит, они обрекают нас на смерть, просто чтобы решить свои проблемы. Что такое несколько синяков по сравнению с этим?
— Нам понадобятся свидетели, — прошептал Ярун. Я кивнула на дверь перед нами.
— Если мы нападем на Проуп и Хакви в лазарете, доктор Вересиан и адмирал все увидят.
Еще одна долгая пауза.
— Мы ведь просто выстрелим в них из «станнеров», да? — Мой напарник пристально смотрел на меня.
— Конечно. В наши планы не входит никому причинить серьезного вреда.

ОРУЖИЕ

«Станнеры» — оружие, применяемое во время высадки, чтобы остановить чужеземных животных, не убивая их. «Станнер» испускает невидимый конус ультразвукового «белого шума», в течение двух с половиной секунд парализующего нервную систему. Иногда это останавливает того, кто пытается сожрать тебя; иногда нет. Что касается человека, выстрел «станнера» на шесть часов приводит его в бессознательное состояние, сопровождаемое впоследствии сильной головной болью, но серьезного вреда не причиняет.
Каждый разведчик мечтает о более мощном оружии, но в этом вопросе от нас ничего не зависит. Лига Наций запрещает иметь смертоносное оружие любого рода на борту космических кораблей, и, насколько известно, этот запрет никогда еще не нарушался. Никто не знает, как Лига добивается такого результата… хотя ходят слухи, что известные людям расы — это лишь вершина айсберга и существуют гораздо более развитые, таинственные создания, которым просто не интересно вступать в контакт с людьми. Говорят, эти создания незаметно наблюдают за нами, может, даже живут среди нас, хотя мы их не видим, — какие‑нибудь газообразные образования или разумные радиоволны — отслеживают наши действия, а может, и мысли.
Ну, факт тот, что Лига добивается своего. В конце концов, убить можно почти чем угодно, от лазерного сверла до простого древнего кирпича. Однако такие вещи допускается иметь на корабле — поскольку Лига гарантирует, что они никогда не будут использованы как оружие. Потому что, если у тебя в голове бродят мысли о том, чтобы убить кого‑то любым способом, ты никогда не покинешь родную планету. Каким‑то образом Лига просто узнает о подобных намерениях.
Всегда.
Думать об этом неприятно — впрочем, такое ощущение вызывает любая высокоразвитая технология.

НАПАДЕНИЕ

Достав «станнер» из шкафа в комнате, где хранилось снаряжение разведчиков, я испытала от прикосновения рукоятки к ладони непривычное ощущение. Мне нечасто приходилось брать оружие голой рукой — во время высадки мы одеты в защитные костюмы, прикрывающие все тело. Даже на планете с пригодной для дыхания атмосферой и сносным климатом существуют тысячи причин, по которым не следует входить в прямой контакт с внешней средой. Теперь и не вспомнить, когда я в последний раз прикасалась к «станнеру» рукой без перчатки.
Стоя у двери в лазарет, мы с Яруном обменялись взглядами. Ни одного слова не было произнесено с тех пор, как мы пошли за оружием. Теперь мой напарник улыбался… жуткое зрелище. Я кивнула и приложила ладонь к входной панели.
Внутри сильно пахло дезинфекцией. Доктор Вересиан увел Хакви и Проуп в свой кабинет и о чем‑то негромко разговаривал с ними. Адмирал без брюк сидел в смотровом кресле, барабаня пальцами по ручкам.
Услышав, что мы вошли, капитан обернулась и увидела «станнеры».
— Возникли проблемы, разведчики?
— Можно и так сказать, — ответила я. — Нам не нравится эта миссия.
— Вас можно понять, — продолжала она. — Ни для кого не секрет, что на Мелаквине пропало множество разведчиков. Однако приказ поступил непосредственно от Высшего совета.
— Как‑то глупо расставаться с жизнью безо всякой причины, — я вскинула «станнер». — Что бы сделали на нашем месте?
Проуп хладнокровно подняла руку и посмотрела на Хакви с таким видом, будто никто не держал ее на мушке. Тень улыбки мелькнула на ее губах; возможно, она всю жизнь мечтала продемонстрировать, что не дрогнет под дулом пистолета.
— Лейтенант, каково наказание за преступление высшей степени тяжести?
Хакви с ухмылкой процитировал устав:
— Провинившегося высаживают в предназначенном для ссылки мире, с трехдневным запасом пищи и воды, двумя сменами соответствующей условиям одежды и ножом с лезвием не длиннее двадцати сантиметров.
— И какой у нас ближайший подходящий мир, лейтенант?
— Полагаю, Мутикки.
— Однако если в меня выстрелят из «станнера», я буду несколько часов без сознания. Еще час или даже два, с учетом всех формальностей, уйдет на то, чтобы созвать трибунал. Где мы окажемся к тому времени, лейтенант?
— Неподалеку от Мелаквина.
— А Мелаквин, — Проуп снова повернулась к нам, — тоже мир, официально предназначенный для ссылки преступников.
— Его нет в регистрационном каталоге, — возразила я.
— Много чего нет в регистрационном каталоге, — злорадно усмехнулся Хакви.
Я изо всех сил постаралась сохранить спокойное выражение лица, но живот у меня свело. Капитан имела вид старшей сестры, заставшей младшую за неприличным занятием.
— В приказе, полученном мной от Высшего совета, упоминается, что некоторые разведчики различными способами пытались… уклониться от этой миссии; однако все лазейки заделаны, поверьте. Выбирайте сами. Мы можем высадить вас на Мелаквине как преступников, а можем — как разведчиков, обеспечив всем необходимым снаряжением, которым располагает «Палисандр». А теперь, если хочешь стрелять, давай. Сейчас пять утра, и я наконец‑то смогу поспать.
Ярун с силой опустил мою руку и тут же вытолкнул меня за дверь. Она закрылась за нами, и я услышала, как захихикал Хакви.
— Я отнесу «станнеры» на место и запру их, — сказал мой напарник. — Это был ребяческий план.
Он медленно зашагал по коридору; на каждом шагу «станнеры» постукивали его по бедру. Привалившись к переборке, я пыталась не думать о том, с каким наслаждением вмазала бы кулаком по чьей‑то физиономии.

СВИТА АДМИРАЛА

Адмирал Чи высунул из двери лазарета голову. Он все еще был без брюк, в одних лишь голубых спортивных трусах.
— Ты охранник? — спросил он.
— Нет.
Он выскользнул в коридор — наверное, люди по‑прежнему находились в кабинете Вересиана, предоставив адмирала себе самому.
— Они думали, я не уйду, — с огромным удовлетворением заявил Чи. — Они думали, что если заберут мои брюки, это остановит меня, — он пренебрежительно фыркнул в сторону лазарета. — Ничего не вышло, так ведь? Знаешь, почему? Потому что я адмирал, и люди гораздо больше смущаются, видя мои голые телеса, чем я, демонстрируя их. Смотри.
Он повернулся и приспустил трусы, демонстрируя свои тощие ягодицы. Я отпрянула, чисто инстинктивно, и старик довольно закудахтал.
— Высокое звание имеет свои привилегии, Рамос! Ты смутилась, а я нет. Ты так ужасно покраснела… почему‑то только одной половиной лица.
Я была слишком ошеломлена, чтобы реагировать. Он болен или он просто слишком зол? Адмирал между тем указал на голубые листья, нарисованные на ближайшей двери.
— Что это за дерево?
— Палисандр, — ответила я, все еще до конца не придя в себя.
— Палисандр… Что‑то знакомое.
— Так называется наш корабль.
— Я знаю, как называется корабль! — рявкнул Чи. — Это была просто шутка.
— Прошу прощения, сэр.
— Что за той дверью?
— Не знаю, сэр.
— Почему не знаешь?
— Потому что я разведчик, сэр. Нам мало куда разрешено заходить на корабле.
— Какой же ты разведчик, если проторчала тут шесть лет и до сих пор не обследовала корабль?
И снова он застал меня врасплох: откуда ему известно, что я уже шесть лет на «Палисандре»? Его мысли, однако, тут же перескочили на другое.
— Ты хоть знаешь, где здесь камбуз?
— Да, сэр.
— Веди меня туда; хочу перекусить. Грибы в горячем шоколаде… ела когда‑нибудь? Режешь их, поджариваешь и заливаешь шоколадом. Они похожи на зонтики, утонувшие в грязи. Тебе понравится.
— Не думаю, что нам следует идти на камбуз, сэр.
— Почему?
По какой‑то причине было приятно говорить «нет» адмиралу; в особенности этому адмиралу.
— Предполагается, что о вашем присутствии здесь никто не должен знать, сэр. Приказ Высшего совета. Если вы отправитесь на камбуз, вас могут увидеть члены экипажа… ночная смена часто заглядывает туда.
— Ох, брось ты эти глупости, Рамос! — загремел он. — Пять минут назад ты готова была взбунтоваться, а теперь я не могу перекусить из боязни нарушить приказ? Будь последовательна, разведчик! Это первое правило службы в коллективе: будь последовательна! Ты можешь быть садисткой, лодырем, можешь быть тупицей, но если ты последовательна, остальные позволят тебе сидеть рядом, когда играют в домино.
— Адмирал, насчет этого нашего бунта…
— Наполовину глупый ход, Рамос, но только наполовину. Если бы ты чуть‑чуть пораскинула мозгами, то сообразила бы, что Совет предусмотрел все случайности. С другой стороны, следовало выстрелить в этого мерзавца Хакви. Он ниже тебя по званию, и тебе это сошло бы с рук.
Чи подмигнул мне и расхохотался, увидев, до какой степени я сбита с толку.
— Не понимаешь, как ко мне относиться? — усмехнулся он. — «Я безумен только при норд‑норд‑весте; когда ветер с юга, я отличаю сокола от цапли». Кто это сказал?
— Гамлет?
— Чертовски верно. Ты довольна, что я заставил адмиралов ввести курс Шекспира в Академии? — Он посмотрел мне в глаза, и на этот раз я увидела проницательность за внешней невменяемостью его взгляда. — Суть в том, разведчик, что я отнюдь не безумен. Да, время от времени ум у меня заходит за разум, но вообще‑то моя болезнь называется «не‑дать‑дерьму‑затопить‑все». Высший совет, чтоб они провалились, думает, будто это может быть заразно, вот почему я здесь. Полагаю, ты догадываешься, как они используют Мелаквин?
— Да.
— Ну, скорее всего, ты ошибаешься, но кого это волнует? Полагаю, ты уже обдумывала высадку?
— У нас было слишком мало времени, — ответила я. — И информации.
— Ты не получишь ни того, ни другого. До Мелаквина десять часов, и нам приказано высадиться в пределах двух часов после выхода на орбиту. Давай‑ка пойдем на камбуз, выпьем по чашке горячего шоколада, обсудим кое‑что, а потом немного поспим.
— Вам, в самом деле, лучше держаться подальше от камбуза, сэр. Приказ…
— Плевал я на приказ, — прервал меня Чи. — Я в настроении сделать абсолютно бессмысленный жест открытого неповиновения. Мы захватим камбуз и станем петь неприличные песни, нарочно привлекая к себе внимание. Мы будем приставать ко всем членам экипажа, которые встретятся нам в коридорах, и рассказывать им свою историю. Соевым соусом мы напишем на стене ЗДЕСЬ БЫЛ ЧИ и вырежем свои имена на столешнице, используя нож, длина которого не превышает двадцати сантиметров.
— Адмирал…
— Да?
— А нельзя все это проделать, надев брюки? Он испустил тяжкий вздох.
— Расслабься, Рамос. Лучший способ кому‑то отомстить — это заставить завидовать твоей свободе.
Тем не менее он крадучись направился в лазарет.

НАШЕ ПРЕИМУЩЕСТВО

Пока адмирала не было, вернулся Ярун. Глаза у него покраснели, плечи поникли.
— Выше голову, — сказала я.
— С какой стати?
— Это приказ.
— А‑а…
Он тяжело привалился к стене рядом со мной. Мы оба слишком устали; хорошо, что было на что опереться.
— И что теперь?
— Я разговаривала с адмиралом. Он предлагает провести небольшое совещание на камбузе, а потом поспать.
Ярун выпрямился.
— Не ожидал таких… разумных… речей от него.
— Чи прекрасно соображает, — ответила я. — Чуть‑чуть неуравновешенный, чертовски эксцентричный, но, думаю, он здоровее, чем считает Высший совет. Здоровее в умственном отношении. Физически… Хакви и Проуп все еще разговаривают с Вересианом. Подозреваю, наш добряк доктор нашел какое‑то медицинское и, следовательно, законное обоснование, делающее невозможным участие адмирала в высадке, а капитан пытается убедить Вересиана держать свое мнение при себе.
— И кто победит?
— Не мы.
— М‑м‑м…
Затянувшееся молчание способствовало тому, что сознание у меня начало затуманиваться, и когда Ярун заговорил, я вздрогнула, пробуждаясь от полусна.
— Если мы рассмотрим проблему хладнокровно, то здоровье Чи существенного значения не имеет. У него хватит сил продержаться еще двадцать четыре часа, а этого времени достаточно, чтобы приземлиться и вернуться обратно… если мы сумеем вернуться. Однако чем более ясная у него голова, тем лучше для нас.
— Он не будет обузой, ты это имеешь в виду?
— Гораздо важнее то, что он адмирал, ведь адмиралы Высшего совета — единственные люди, которым хоть что‑то известно о Мелаквине. Чи — потенциальный источник информации.
— В составе тех команд, которые приземлялись раньше, тоже были адмиралы, — напомнила я. — Не очень‑то это помогло.
— Однако если наша теория верна, большинство этих адмиралов и впрямь были не в своем уме, — ответил Ярун. — Наше преимущество с том, что у нашего еще сохранились мозги, из которых можно что‑нибудь выудить.
Дверь лазарета распахнулась, появился Чи. Он надел верхнюю половину формы, но брюки перекинул через плечо, а вместо них натянул мешковатые розовато‑лиловые штаны, которые обычно носят хирурги. Кроме того, на голове красовалась хирургическая шапочка того же цвета, а на руках тонкие резиновые перчатки.
— Только гляньте! Ничего себе видок, да? — просиял он.
— Если мы хотим что‑нибудь выудить из его мозгов, нужно поторопиться, — сказала я Яруну. — Они разлагаются прямо на глазах.

АДМИРАЛ ДОКАЗЫВАЕТ СВОЮ РАЗУМНОСТЬ (МЫ ИДЕМ НА КАМБУЗ)

Чи: Мне дадут настоящую форму разведчика?
Я: Да, адмирал.
Чи: С торчащими из спины лопастями и всем таким прочим?
Я: Это только для ледяных планет. На Мелаквине климат умеренный, кажется?
Чи: Конечно.
Ярун: Вы уверены?
Чи: Если тебя интересуют технические подробности, могу сообщить, что на полюсах там холод но, у экватора жарко, и между этими точками умеренный климат. Однако по сравнению с ледяными или адски жаркими планетами, погода там незамысловатая.
Ярун: Значит, адмиралу кое‑что известно о Мелаквине?
Чи: Кое‑что.
Я: Вы хотя бы… примерно представляете, что нас там ждет?
Чи: Почему я должен представлять это?
Я: Адмиралтейство уже не раз посылало команды на Мелаквин. Учитывая, что вы адмирал…
Чи: Рамос, ты хочешь сказать, что я мог бы сознательно послать человека на верную смерть?
Я: Ну, не так высокопарно…
Чи: Слушайте, вы, оба. Лига Наций считает убийц неразумными существами, верно?
Я: Убийство разумного существа является признаком неразумного существа, это так.
Чи: Опасно неразумного, разведчик.
Я: Да, сэр.
Чи: И какое наказание Лига Наций назначает за то, что такому опасному неразумному существу позволяют выйти в космическое пространство?
Ярун: Немедленная казнь всех, принимавших в этом участие.
Чи: Вы когда‑нибудь слышали о людях, сумевших обмануть Лигу? О тайно провезенных в космос убийцах, опасных животных или смертоносном оружии?
Я: Нет.
Чи: И не услышите. Черт меня возьми, если я знаю, как они делают это, — но, по моему мнению, Лига целиком и полностью гарантирует, что в космосе ничего подобного не появится, — закон вселенной, столь же безоговорочно действующий, как закон энтропии. Тем не менее я здесь, не так ли?
Я: Конечно.
Чи: Значит, я никогда не посылал людей туда, где, по моему мнению, их ждет смерть. Что и требовалось доказать.
(Пауза)
Ярун: Может, это скорее объясняет, почему Высший совет никогда не покидает Новую Землю?
Чи: Не советую ставить на это свою задницу, сынок. Просто им это слабо, вот и все.

НА КАМБУЗЕ

Камбуз был ярко освещен. Войдя туда из полутемных коридоров, мы замигали, словно только что проснувшиеся совы.
За столом рядом с дверью расположились два лейтенанта, обе женщины; одна в темно‑голубой форме корпуса связи, другая — в белой, корпуса жизнеобеспечения. Та, что в голубом, смеялась над чем‑то, когда мы вошли; она сидела спиной к нам. Другая женщина с улыбкой на лице подняла взгляд, увидела адмирала, нервно вскочила и вытянулась по стойке «смирно». Первая обернулась и тоже последовала примеру подруги.
— Вольно, — приказал Чи. — Чертовски вольно! Это выше моего понимания, зачем флоту нужно, чтобы люди изображали попрыгунчиков каждый раз, когда в комнату входит офицер. Это, знаете ли, настораживает. Могу назвать пять дальних миров, где решат, что ты вот‑вот выхватишь пистолет.
— Херрек, Голдинг, Ниневех, Бискейн… — забормотал себе под нос Ярун.
— И Сите, — добавила я, когда стало ясно, что он в затруднении.
— Проклятые разведчики, — пожаловался Чи лейтенантам. — Головы у них набиты всякой ерундой. — Он уставился на женщину, которая смеялась. — Что ты думаешь о проклятых разведчиках, лейтенант?
— Не знаю, сэр. — Она рискнула бросить непонимающий взгляд на его розовато‑лиловые штаны.
— Конечно, знаешь. Ты просто слишком лицемерна, чтобы сказать. — Он резко повернулся ко второй женщине: — А что ты думаешь о лицемерных лейтенантах? Не спеши. Что бы ты ни ответила, кого‑нибудь обязательно заденешь.
Женщина сделала глубокий вдох.
— Не думаю, что это честный вопрос, сэр.
Чи восхищенно хлопнул в ладоши:
— Чертовски верно, лейтенант. Я сделал глупость, и уже не в первый раз. Не могу понять, почему люди терпят это. Как тебя звать?
— Берта Дирен, сэр.
— Берта Дирен Сэр, у тебя есть задатки человеческого существа. Если тебе когда‑нибудь предложат командовать кораблем, соглашайся. А теперь выметайтесь отсюда, вы обе! Сейчас здесь запахнет смертью.
Лейтенанты торопливо отсалютовали и рванули к двери. Берта Дирен покраснела, как рак. Мы с Яруном расступились, пропуская их.
— Сэр, почему вы так ведете себя с людьми? — спросил Ярун, когда лейтенанты вышли.
Чи улыбнулся.
— Ну, допустим, потому, что я пытаюсь разрушить их стереотипы, демонстрируя нешаблонное поведение… Или, допустим, потому, что мне просто нравится морочить людям головы… Думай, что хочешь. Я так веду себя, и все.
Он с усмешкой смотрел на Яруна, тот ответил ему задумчивым взглядом.
— Горячий шоколад готовят вон там, — вмешалась я.

ГРИБЫ

Ломтики грибов плавали на поверхности горячего шоколада, словно обломки кораблекрушения в океане. Я пила осторожно, стараясь, чтобы грибы не попадали в рот. Проклятые кусочки упорно тыкались в губы, точно желая быть проглоченными.
Никто из тех, кто служит в глубоком космосе, не может долго избегать грибов. На каждом корабле, станции и аванпосте они растут в огромных количествах, растут быстро и энергично в условиях, в которых растения на основе фотосинтеза погибли бы: необычные гравитационные эффекты, искусственная атмосфера, отсутствие необходимых веществ. По контрасту с синтезированной пищей, составляющей основу нашей диеты, грибы выступают в роли «свежего угощения». Флот рассчитывает, что мы будем плакать от счастья.
Я не люблю грибы. Нельзя сказать, что я их ненавижу. Давно прошли те времена, когда меня выворачивало наизнанку при одном виде такого блюда (что‑то, фаршированное грибами, грибы au gratin , вареные грибы с жирным сливочным соусом). Теперь я достигла находящегося на большой высоте плато безразличия к этим мерзким серым комочкам. Однако во время высадок я получала истинное удовольствие, срезая грибы всякий раз, когда требовалось собрать биологические образцы.

ГОРЯЧИЙ ШОКОЛАД

Горячий шоколад у нас всегда получался тепловатым, потому что герметический котелок использовался для кофе. Этот котелок необходим, чтобы компенсировать более низкое по сравнению с нормальным воздушное давление на борту корабля. Низкое давление означает, что вода кипит при более низкой температуре, и поэтому кофе получается хуже по вкусу, как, впрочем, и чай, и горячий шоколад. Чтобы компенсировать этот недостаток, нужно готовить их в герметическом котелке, где вода нагревается до нужной температуры и напиток приобретает хороший вкус.
Конечно, в таком котелке неудобно готовить то один напиток, то другой. На борту «Палисандра» имелось три комплекта двигателей на случай поломки, два запасных генератора для создания поля «сперматозоида» и пять резервных, полностью автономных компьютеров.
Однако у нас был лишь один герметический котелок — ив нем всегда варили только кофе. Если кипятить шоколад дольше, он получится еще холоднее.
— Из вас двоих ты старше по званию, — сказал мне Чи. — Выкладывай свои соображения.
Мы непринужденно сидели за столом… или, может, следует сказать — не соблюдая никаких формальностей. Адмирал так далеко откидывался в кресле, что каждые несколько секунд скрипели пружины; более тяжелый человек попросту сломал бы зажимы, крепившие сиденье. Ярун развалился в кресле, локоть одной руки на столе, другая теребит салфетку. Я обеими ладонями сжимала кружку, как бы греясь, хотя на самом деле надеялась, что тепло моих рук согреет шоколад.
— Ладно, — кивнула я. — Все согласны, что климат на планете умеренный?
Оба мужчины проворчали «да».
— И что она похожа на Землю?
— Не стоит исходить из того, что она слишком похожа на Землю, — отозвался Чи.
— Обучение разведчиков на восемьдесят процентов нацелено на то, чтобы штамповать именно подобного рода суждения, — сказала я. — Конкретные характеристики планет отличаются друг от друга, но существует ряд общих направлений. Например, как по‑вашему, — Мелаквин имеет флору и фауну?
— Должен, — ответил Чи. — Если этот мир официально предназначен для ссылки, он просто обязан быть таким, чтобы дать человеку возможность выжить. В противном случае изгнание туда было бы равноценно убийству, и Лига Наций объявила бы внеземной флот сборищем неразумных существ. Любой из предназначенных для ссылки миров обязательно предоставляет серьезный шанс выжить — включая Мелаквин. Там должны быть пригодная для дыхания атмосфера, пригодная для питья вода и пригодная для еды пища.
— Выходит, на Мелаквине почти как дома, — сказала я. — Почему, в таком случае, он убивает людей?
— Может, микроорганизмы? — предположил адмирал. — На планете, где существует жизнь, наверняка имеются бактерии, способные вызвать тысячи болезней, к которым у нас нет иммунитета.
— Несомненно… Однако мы будем дышать воздухом из баллона и носить защитные костюмы, — возразила я, — сквозь ткань которых не может проникнуть даже самый мелкий известный нам вирус; к тому же давление внутри костюма выше наружного, и если какой‑нибудь микроб хотя бы попытается проникнуть внутрь, его просто выдует наружу.
— А как насчет микроорганизмов, способных переваривать защитные костюмы?
— Существует пять типов защитных костюмов, — начал пространные объяснения Ярун, — изготовленных из разных материалов. Стандартная процедура высадки предполагает, что все члены команды надевают костюмы разных типов. Чрезвычайно мала вероятность, что микробы способны прогрызть разные костюмы с одной и той же скоростью. Поэтому если у одного из нас костюм пострадает, другие узнают об этом до того, как аналогичное произойдет с их костюмами. И конечно, смерть от болезни не бывает мгновенной; даже самым страшным известным нам вирусам требуется, по крайней мере, час, чтобы размножиться до уровня летального исхода. И на протяжении этого часа сенсоры костюмов будут, несомненно, подавать сигналы тревоги — не говоря уж о том, что любой человек в состоянии догадаться о своей болезни безо всякой электроники.
— Однако тогда уже может быть слишком поздно, — заметил Чи.
— Почти наверняка, — согласился Ярун. — И все же у нас хватит времени, чтобы связаться с кораблем и сообщить о проблеме. Болезнь — весомое основание, чтобы потребовать возвращения; и тогда нужно будет продержаться всего пять минут до того, как нас доставят обратно. Даже если мы умрем на борту корабля, наши тела должны быть доставлены в Академию для проверки, где правда выйдет наружу.
— Нет, если Высший совет утаит эту информацию, — пробормотала я.
Ярун пожал плечами:
— Тайна — вещь хрупкая и перестает быть тайной, если становится известна слишком большому числу людей. Может, об одной высадке Совет и мог бы утаить информацию… может, даже о нескольких. Однако если люди пропадают постоянно, кто‑нибудь да проговорится. Адмирал, скольких людей Совет отправил на Мелаквин?
Чи на мгновенье задумался.
— Возможно, одного‑двух в год. И они делают это по крайней мере лет сорок. Конечно, так долго утаивать серьезные улики невозможно.
— А это означает, что серьезных улик нет, потому что Мелаквин расправляется с людьми слишком быстро.
— Есть идеи насчет того, каким способом это может происходить? — спросил адмирал.
Я чувствовала себя словно курсант, отвечающий на вопросы преподавателя:
— На Канопусе IV есть растения, разбрасывающие семена с помощью сильного взрыва. Если оказаться там в соответствующее время года, даже вибрации одного шага достаточно, чтобы такой взрыв произошел. Пять команд погибли, прежде чем у парней из очередной хватило ума разбежаться на расстояние сотни метров друг от друга. Тогда погиб только один разведчик. Остальные вернулись, доложили обо всем, и в конечном счете Канопус IV был освоен.
— По‑твоему, нам следует держаться подальше друг от друга?
Ярун насмешливо фыркнул.
— На планете Серафар обитает раса полуразумных существ, способных менять форму. Они нападали на разведчика сзади, принимали его облик и занимали его место в команде. Держаться там далеко друг от друга значило просто облегчить им работу. Погибли шесть команд, прежде чем следующая докопалась до истины.
— Какое решение ни прими, все сопряжено с риском, — подытожила я. — Однако нет смысла чересчур напрягать мозги. К этому моменту на Мелаквине высадилось уже столько команд, что они наверняка перепробовали все стандартные варианты овладения ситуацией. И ни один не сработал. Значит, мы свободны поступать как хотим.
Последовало долгое молчание; наверное, все размышляли о том, что нам делать с этой свободой.

ОБРЫВ СВЯЗИ

— Конечно, — сказала я наконец, — существует более приятная альтернатива.
— Жажду услышать о ней, — отозвался Чи.
— Если верить словам моего старого инструктора Филара Тобита, не все обследовавшие Мелаквин команды уходили в «Ох, дерьмо»; с некоторыми просто обрывалась связь. Предположим, на планете есть нечто, способное оборвать связь, — ну, типа поля помех.
Ярун задумался.
— Разве Тобит не говорил, что какое‑то время передача велась и только потом обрывалась? Если планета обладает полем помех, оно должно было обрывать связь мгновенно.
— Не обязательно, — ответила я. — Допустим, Мелаквин и впрямь обладает каким‑то стационарным полем помех. Однако когда корабль опускает «хвост», чтобы высадить очередную команду, то нарушает это поле. Разведчики высаживаются, «хвост» отводится… и на протяжении нескольких минут связь нормальная. Потом поле помех восстанавливается, и связь прерывается.
— Совершенно неожиданно? — спросил Чи. — Никаких тебе статических помех или чего‑то в этом роде, пока поле оживает?
— Если поле нарушается достаточно быстро, это не имеет значения, — ответил Ярун. — Чтобы подобрать команду, корабль должен опустить хвост туда, куда требуется. И достигается это одним способом — поймать сигнал, испускаемый магнитным якорем, который захватывает «сперматозоид» и подтягивает его к месту расположения команды. Если сигнала нет, корабль не может устойчиво «зацепиться» хвостом за поверхность.
— Значит, по‑вашему, — Чи пристально смотрел на меня, — существует какое‑то поле…
— Нет, адмирал, — перебила я его. — Я просто допускаю такую возможность. Прерывание связи может происходить по множеству других причин: какая‑то химия в атмосфере, разъедающая передатчик; бактерии, которым «нравятся на вкус» микросхемы; разумные существа с оборудованием, способным заглушить передачу; периодические вспышки позитронной энергии, которые передатчик притягивает, словно громоотвод молнии…
— Ты решила меня доконать, Рамос.
— Надеюсь, — я криво усмехнулась.
— Скорее поверю в наличие феномена, способного глушить связь, чем убивать целую команду во мгновение ока, — сказал Ярун.
Я про себя согласилась с ним. С мыслью о разрушении техники еще можно было смириться.

ЧЕМ ХОЛОДНЕЕ, ТЕМ ЛУЧШЕ

— Знаете, — сказал Чи, — может, нас ждет не такое уж мрачное будущее. Мы знаем, что планета похожа на Землю. Погода не создаст проблем, если мы точно рассчитаем место высадки. Пища, вода, пригодный для дыхания воздух, как я уже говорил, нам гарантированы.
Его наивность удивила меня.
— Если мы и в самом деле рассчитываем выжить, нужно высаживаться у края вечной мерзлоты, надеясь, что имеющейся там скудной растительности хватит, чтобы прокормиться.
— Почему это? — едва ли не возмутился Чи.
— Потому, — объяснил Ярун, — что чем холоднее регион, тем ниже там активность микробов. Когда мы приземлимся, у каждого будет запас воздуха на двенадцать часов; после того как он закончится, нам придется дышать местной атмосферой. Специальные костюмы в максимальной степени защитят нас от проникновения микроорганизмов внутрь, но все же не на сто процентов. Теоретически мы проживем намного дольше там, где плотность переносимых по воздуху микробов ниже.
— Теоретически?
— Реальных доказательств нет. Ни один разведчик не вернулся, чтобы рассказать, так ли это.

ВРЕЗАТЬ ЛЬВУ НОГОЙ ПОД ЗАД

— Мы что, у полюса будем высаживаться? — безо всякого энтузиазма уточнил Чи.
Ярун не дал мне ответить.
— Фестина просто пошутила. После того как мы приземлимся, «Палисандр» должен зависнуть точно над нами, чтобы иметь возможность подобрать нас в нужный момент. «Палисандр», однако, задуман как корабль для полетов в дальнем космосе, и его обычные двигатели не слишком эффективны. Если он зависнет близко к поверхности — а только при этом условии нас можно подобрать — ему придется поддерживать большую скорость относительно центра гравитации планеты и затратить много энергии, чтобы оставаться на заданной высоте. Близко к полюсам это очень сложно осуществить. Поэтому лучше высадиться в районе, скажем, сорока пяти градусов северной или южной широты.
— Что оставляет нам очень большую свободу выбора, — успокоила я Чи, — среди самых разных типов местности. В интересах безопасности садиться нужно на равнине, но там, где мало растительности и животных…
— Хотя и не слишком мало, — вставил Ярун. — Не очень‑то приятно застрять в центре пустыни, если связь внезапно оборвется.
— Поближе к пресной воде, подальше от океана…
— Мне нравится океан! — запротестовал адмирал.
— И тысячам животных тоже, — напомнила я. — Ко всему нужно подходить с позиции обороны, адмирал. Мы не знаем об этой планете ничего — только то, что она опасна. Если мы сядем рядом с океаном, нам придется думать о защите не только от сухопутных, но и от океанских животных. Чем беднее окружение, тем меньше опасность и больше вероятность оказаться завтра на этом же самом месте и лакомиться теплым шоколадом с грибами. Правильно?
— Ни к чему огрызаться, Рамос, — нахмурился Чи. — Я преклоняюсь перед твоим опытом во всем — и это, заметь, очень великодушно с моей стороны, учитывая, что на Мелаквине стандартные методы разведчиков ни черта не срабатывают.
— Адмирал, — спокойным тоном начал Ярун, — согласен, в данном случае стандартные методы явно оказываются неадекватны, и все же не следует отбрасывать их целиком и полностью. Иногда никакие процедуры, изложенные в наших руководствах, не способны защитить от опасностей планеты. Тем не менее это не повод, чтобы, нарвавшись, к примеру, на льва, врезать ему ногой под зад.
— Напротив, — глаза Чи заблестели. — Допустим, первое, что я сделаю на Мелаквине, это врежу под зад какому‑нибудь крупному зубастому зверю. И что тогда произойдет?
— Это зависит от его экологической ниши, — ответила я. — Он либо убежит, либо нанесет ответный удар, либо откусит вам ногу.
— А что вы станете делать?
— В зависимости от размеров его зубов, либо убежим, либо рассмеемся, либо выстрелим в него из «станнера».
— А со мной что будет?
— Невозможно предугадать. Как быстро передвигается животное? Насколько смертоносно его нападение? Какое воздействие окажет на него выстрел «станнера»? Повредит важную артерию или причинит всего лишь поверхностную рану? Ядовита ли его слюна для человека? Как быстро мы сможем доставить вас в корабельный лазарет?
Я замолчала, осознав смысл только что сказанного.
Адмирал закивал с довольным видом и заявил:
— Стандартные требования таковы, что в случае ранения одного члена команды вы должны потребовать немедленного возвращения.
Все задумались.
— А что, если Адмиралтейство приказало Проуп ни в коем случае не подбирать нас?
— Это невозможно! — воскликнул Чи. — Зарубите себе на носу — Адмиралтейство, Технократия, вся проклятая галактика постоянно отслеживаются Лигой Наций. — Он внезапно смолк и потом заговорил спокойнее. — Давайте я расскажу вам одну историю.
Что он и сделал.

ИСТОРИЯ ЧИ

— В системе Карсонала есть планета Карсонал II, где живут существа — гринстрайдеры. Они похожи на шестирукие арбузы размером с человека, с длинными, тонкими ногами.
— Гринстрайдеры, — продолжал адмирал, — вступили в Лигу Наций задолго до людей, но они не относятся к древним расам. У них все еще есть физические тела, они все еще едят и выделяют экскременты… другими словами, они все еще мелкие ребятки по сравнению с большими парнями Лиги. Однако гринстрайдеры — создания претенциозные. Довольно долго контакт между ними и человечеством сводился к поступавшим от них время от времени сообщениям типа: «Вы пытаетесь колонизировать планету, находящуюся на территории гринстрайдеров. Пожалуйста, немедленно освободите ее».
Когда это произошло впервые, Технократия ответила «Извините» и покинула планету. Во второй раз мы сказали: «Ладно, мы уйдем, но предоставьте нам карту территории, которую вы считаете своей, чтобы такое не повторилось». В третий раз мы заявили: «Этой планеты нет на вашей карте, и пора нам поговорить в присутствии арбитров Лиги».
Вот так я там и оказался, потому что в случае разбирательства с участием Земли Адмиралтейство всегда старается послать как можно больше людей. Не для того, чтобы принимать участие в работе арбитража, а чтобы наблюдать. Или шпионить, если вы предпочитаете более колоритные выражения. Некоторые шпионили за гринстрайдерами, но, в основном, мы не сводили глаз с трех арбитров, с целью собрать как можно больше информации о фактических боссах Лиги. В данном случае суд вершили облако красного дыма, мерцающий куб и кресло, которое выглядело чертовски пустым. Ладно, это не имеет значения.
А имеет значение вот что. Во время слушания арбитры задавали уйму вопросов и в итоге пришли к выводу, что гринстрайдеры действовали слишком своевольно. Им дали по всем шести рукам, а мы получили право на колонизацию нескольких новых планет.
Адмирал Февкес, представлявший нашу сторону, попытался смягчить удар в добром старом дипломатическом стиле. «Очень жаль, — заявил он, — что в прошлом имело место отсутствие взаимопонимания, но теперь, когда проблемы улажены, между людьми и гринстрайдерами можно наладить дружеские дипломатические взаимоотношения…». Ну, и дальше в том же духе. И потом Февкес протянул руку для сердечного рукопожатия.
Учтите, что это был первый случай прямого общения между людьми и гринстрайдерами. В прошлом мы поддерживали отношения лишь по радио и сверхзвуковой связи, а во время слушания люди и гринстрайдеры не контактировали между собой согласно требованиям трибунала. Февкес задумал это рукопожатие как достопамятный момент, первый контакт, который фотографы запечатлеют, чтобы порадовать людей у нас дома. Однако как только главный гринстрайдер сжал протянутую руку, через пять секунд адмирал лежал на полу, хватая ртом воздух, а через десять был мертв.
Мы с Яруном мрачно закивали головами.
— Кожные выделения гринстрайдеров, — сказал Ярун. — На людей действуют как нервно‑паралитический токсин. Нам объясняли в Академии.
— Спасибо Февкесу за эту информацию, — продолжил Чи. — Она дорого ему обошлась. Судя по испускаемым им крикам, в последние мгновения парень испытывал адские муки. Такое случалось и раньше — я имею в виду, что различные расы оказывались смертельно опасны друг для друга. Просто трагическая случайность.
Арбитры все еще находились в помещении, где происходило слушание, и облако красного дыма заявило: «Это акт неразумности». Оказалось, контакты между людьми и гринстрайдерами уже имели место, о чем красному облаку было известно во всех деталях. Пара ваших ребят встретилась с разведчиками страйдеров, когда и те, и другие обследовали одну и ту же планету на предмет возможной колонизации. И тогда они тоже обменялись дипломатическими рукопожатиями; ваши коллеги погибли до того, как успели сообщить, в чем дело.
— Круто, — пробормотал Ярун. — Если гринстрайдер, который пожимал руку Февкесу, действительно ничего не знал…
— Трибунал заявил, что он должен был знать, — ответил Чи. — Когда погибли разведчики, это действительно была трагическая случайность. Однако потом обязательно нужно было поставить в известность всех. В этом я согласен с Лигой. Кто‑то в цепочке руководящих деятелей проявил вопиющую неразумность, сочтя эту информацию недостаточно важной, чтобы распространить ее по всем каналам. Даже Адмиралтейство не проявляет подобной небрежности; каждого разведчика в деталях инструктируют, каким образом нужно взаимодействовать с чужеземными расами в целях максимальной взаимной безопасности. Правильно?
— Надеюсь, что да, — ответила я.
— Правильно надеешься, — хмыкнул адмирал. — И причина лишь в том, что Высший совет хочет избежать судьбы гринстрайдеров. Вся их правительственная система была объявлена неразумной, проявившей преступную небрежность. И всю расу по садили на мель — запретили космические путешествия до тех пор, пока общество не преобразуется в нечто более разумное. Некоторые из них пытались обойти запрет, и на протяжении первых лет наш флот сталкивался с дрейфующими в космосе кораблями‑призраками, на борту которых все гринстрайдеры были мертвы, они погибли в то самое мгновение, когда пересекли границу своей звездной системы. Причину смерти установить не удалось — никаких следов на телах. Просто умерли, и все. Лига не испытывает угрызений совести, уничтожая ослушавшихся неразумных в интересах всей остальной галактики.
Чи помолчал, давая нам возможность вникнуть в услышанное.
— Один вопрос, — сказала я. — Если красный дым знал, что рукопожатие убьет Февкеса, почему он ничего не предпринял? Мог хотя бы крикнуть «Остановитесь!», прежде чем…
— Высшие инстанции Лиги не вмешиваются в действия низших видов, — ответил Чи. — Это имеет отношение к свободе воли, говорят они.
— И оставляет в наших руках веревку, чтобы было на чем повеситься, — пробормотал Ярун.

ВОЛОНТЕРЫ АДМИРАЛА

— Итак, — снова заговорил Чи, — мы обсуждали Мелаквин, и я своим рассказом просто хотел подчеркнуть, что Высший совет вынужден проявлять крайнюю осторожность. Они могут приказать обследовать планету, где шансы выжить невелики, но никогда не поручат никому однозначно самоубийственную миссию. Вот почему они так часто используют Мелаквин: здесь можно выйти сухими из воды. А они не выйдут сухими из воды, если прикажут кораблю отказать в помощи раненому. Это вопиюще неразумный акт. Лига больше не позволила бы выйти в космос ни одному кораблю внеземного флота.
Последовало долгое молчание. Я обдумывала предложение Чи: сознательно пойти на то, чтобы он пострадал, создав тем самым повод для возвращения на корабль всей команды. Причем пострадать требовалось по‑настоящему и достаточно серьезно; мошенничество или ложь квалифицировались бы как нарушение служебного долга, и мы мгновенно снова оказались бы на Мелаквине. Только подлинная угроза жизни могла бы стать основанием, чтобы прервать миссию… вроде смерти члена команды, если уж на то пошло. И будет несущественно, могли мы с Яруном спасти Чи или нет.
— Вы действительно готовы пойти на такой риск? — обратилась я к адмиралу. — Он гораздо больше, чем, возможно, вы осознаете. Инфекция, к примеру. Любая рана, в которую могут проникнуть чужеземные микробы…
— Как мило, что ты беспокоишься об этом! Но мне терять нечего. Если я застряну на Мелаквине, то погибну, как все остальные адмиралы. Даже если мы столкнемся лишь с обрывом связи, мне, к вашему сведению, долго не протянуть без «таблеток молодости». Я чертовски стар. С другой стороны, если я получу рану через три минуты после приземления, есть шанс вернуться на корабль и выжить. При таком раскладе я не только выкарабкаюсь, но натяну нос Высшему совету. Только представьте себе выражение их физиономий, если я вернусь с Мелаквина. Я фыркну им в лицо так громко, что меня услышат на всех кораблях флота. Вы же не хотите испортить старику удовольствие? Я посмотрела на Яруна.
— Честнее было бы тянуть жребий, кто рискнет собой, — пробормотал он.
— Я адмирал, мне не нужно быть честным. Кроме того, если кого‑то обгрызут, лучше, чтобы два компетентных разведчика позаботились о пострадавшем, чем один компетентный разведчик и один безумный старый тюфяк. Правильно?
Чи сверлил Яруна взглядом, добиваясь согласия. Тот пожал плечами и посмотрел на меня — нашел тоже время апеллировать к моему более высокому званию!
— Ладно, — вздохнула я. — Высадимся там, где можно ожидать нападения крупных хищников. Что еще?
— Я буду в защитном костюме, но без шлема, — заявил адмирал. — Проведу проверку атмосферы и бактерий.
— Костюм без шлема бесполезен! — взорвалась я. — Это то же самое, как если бы вы высадились нагишом.
— Ты бы, конечно, хотела этого, — ухмыльнулся Чи. — И все же я надену вашу форму — потому что достоин ее. Разве теперь я не разведчик?
— Надо полагать…
— То‑то же, — он поднял кружку. — Вот что значит «расходный материал». — Он дождался, пока мы тоже подняли кружки, с хлюпаньем допил шоколад и, продолжая движение рукой, швырнул кружку об стену. Она разбилась, во все стороны брызнули осколки. — А теперь вот это значит «расходный материал».

ЧАСТЬ IV НАБЛЮДЕНИЯ

СИГНАЛ БУДИЛЬНИКА

Меня разбудили звуки аплодисментов и далекие крики:
— Браво! Брависсимо!
Менее сдержанные зрители принялись свистеть и улюлюкать. Жизнерадостные вопли становились все громче, и в конце концов я откинула одеяло, подбежала к компьютеру и нажала кнопку выключения.
Давно известно, что если будильник каждое утро звонит одинаково, очень скоро ты перестаешь обращать на него внимание и спокойно спишь дальше. Вот почему на прошедшей неделе меня будили самые разные звуки: жужжание миллионов пчел, гудение волынки, песни китов, грохот разрушения башни, крики жертв землетрясения, государственный гимн какого‑то безвестного дальнего мира, исполняемого хором двухсот детских голосов. Однако хуже всего то, что любой сигнал вначале звучал еле слышно и постепенно становился все громче, так что удавалось поспать не больше минуты, прежде чем окончательно проснешься.
А еще — в эту минуту снятся самые настоящие кошмары.

ПУСТАЯ БОЛТОВНЯ

Только я залезла в душ, как послышался сигнал вызова. Некоторое время я притворялась, что не слышу его, но он гудел все громче. Как‑то на втором году своего пребывания на «Палисандре» я заткнула уши, надеясь, что гудок рано или поздно смолкнет; однако, прежде чем это случилось, звук достиг такой мощи, что от вибрации разбилось одно яйцо из моей коллекции.
Ругаясь, я выключила душ, завернулась в полотенце и направилась к коммуникатору, чтобы ответить на вызов.
На экране возникло ухмыляющееся лицо лейтенанта.
— Утро доброе, разведчик. Надеюсь, не помешал?
Разумеется, он видел, что волосы у меня влажные, а тело обмотано полотенцем, но Хакви есть Хакви.
— Через пять минут выходим на орбиту Мелаквина, — сообщил он. — Есть какие‑нибудь конкретные пожелания?
— У меня есть для тебя конкретные пожелания, но не думаю, что они физически осуществимы.
— Неужели я должен напоминать, что умышленная грубость офицера квалифицируется как «неприличное поведение»? В особенности, если я всего лишь выполняю свой долг. Тебя что, так путает эта высадка?
— Еще одно слово, Хакви, и вот что я сделаю. Покажу адмиралу свою коллекцию и объясню, что он получит любое из маленьких хорошеньких яиц, если немедленно переведет тебя в корпус разведчиков. Думаю, он успеет это сделать, Хакви, и тогда ты вместе с нами отправишься на Мелаквин.
Экран опустел, я громко рассмеялась. Наши космонавты очень восприимчивы к дешевым театральным эффектам.

ПРОЩАНИЕ

Я слишком долго провозилась, высушивая волосы и стараясь аккуратно уложить их. Вообще‑то следовало постричься еще несколько недель назад, но я не хотела делать этого на корабле — парикмахерша «Палисандра» вообразила, будто имеет право высказываться по поводу моего внешнего вида и давать советы, как улучшить его. («Все, что требуется, это подходящий макияж, не слишком яркий, телесного цвета, и пятно будет не так бросаться в глаза. Что, если тебе зачесывать волосы на эту сторону? Или длинная челка? В самом деле, Фестина, я же просто хочу помочь тебе. Совсем немного усилий, и никто не будет ничего замечать».)
Быстро, быстро, и вот я уже почти у двери. Как вдруг до меня дошло — возможно, я никогда больше не увижу свою комнату. От этой мысли дрожь пробежала по спине. Моя коллекция! Две тысячи триста шестьдесят четыре яйца!
А если я погибну? Вдруг капитан позволит экипажу рыться в моих вещах и брать себе все, что понравится? Они наверняка будут грубо обращаться с моими сокровищами, смеяться надо мной за то, что я собирала такие бесполезные вещи.
А может, Хакви придет сюда с тележкой, побросает в нее все мои яйца — шмяк, шмяк, шмяк, — а потом выбросит в космос, точно мусор, и они полетят за кораблем в «хвосте» «сперматозоида».
Нет.
Нет!
Удивительно, как после таких фантазий хочется жить!

МОЕ ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЕ

Однако я была разведчиком, хорошим разведчиком и, следовательно, реалисткой. Времени у меня было совсем немного, но я включила компьютер на прием голосового сигнала и продиктовала следующее:
— Инструкции: запереть комнату и открывать ее только на звук моего голоса или Яруна. Подтверждение?
Компьютер издал свое «би‑ип!» и ответил:
— Подтверждаю.
— Если кто‑либо отменит мои инструкции, ссылаясь на то, что я погибла или пропала без вести во время высадки, немедленно уведомить капитана Проуп и Центральный архив флота, что я завещала свою коллекцию яиц и личные вещи…
Кому? Мои родители умерли. Ярун? Но он вместе со мной вот‑вот может уйти в «Ох, дерьмо». Оставить все моей давней любви, Джелке? Он пропал три года назад; подробностей я не знала. Никакие другие друзья на ум не приходили. Действительно некому…
— …я завещала свою коллекцию и личные вещи адмиралу Сил. Подтверждение?
— Подтверждаю.
Ну, вот. Все моему первому адмиралу, той, которая плакала и пыталась взять меня за руку. Такое завещание Проуп и Хакви не посмеют игнорировать. И Сил явно была неравнодушна ко мне — на свой лад. На тот лад, который не хуже любого другого.
Интересно, она все еще в Высшем совете? Она Пыла среди тех, кто послал меня доставить Чи на Мелаквин? Если да, то наверняка расстроится, получив мою коллекцию.
Ведь это, в некотором роде, жест…
Пока я спала, день уже вовсю вступил в свои права. В коридорах сейчас было полно народу; и у всех такие озабоченные лица! Вне всяких сомнений — они делают Дело. Те, кто лучше других притворялись, будто с головой погружены в свои обязанности, не замечали меня; у кого же не хватало духу проявлять такую «рассеянность», неловко салютовали и отводили взгляд.
До меня доносились обрывки разговоров. Казалось, все только и говорили, что о визите адмирала Чи. («Самый настоящий адмирал, но он здесь инкогнито, так что помалкивай».) Высказывалось множество теорий о причине его появления на борту: Проуп ожидает военный суд; Проуп ждет повышение; Лига Наций пришла к выводу, что человечество дозрело до еще одного технологического «подарка», и «Палисандр» везет адмирала получать его.
Когда люди замечали меня, то мгновенно смолкали. Однако не успевала я отойти достаточно далеко, как болтовня возобновлялась. И непременно звучало: «Спорю, она знает».
Тем не менее напрямую никто со мной не заговаривал. Никто не спрашивал, есть ли у меня какие‑нибудь новости. Как будто я была окружена стеклянной стеной, сквозь которую невозможно пробиться — ни им, ни мне.
Я запомнила «Палисандр» именно таким.

ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД

На капитанском мостике Хакви сидел за пультом пилота и стучал по клавишам, корректируя курс. Позади него в капитанском кресле резвился Чи, вращаясь то вправо, то влево. «Цанг!» — ручка кресла задела панель мониторинга инженерного отсека; «Цанг!» — другая ручка врезалась в панель связи. С каждым его поворотом Проуп все сильнее стискивала кулаки… что не оставляло сомнений, зачем старик проделывал все это.
Ярун уже занял свое место и программировал запуск беспилотных зондов предварительного осмотра поверхности планеты. Это была рутинная работа; когда я проходила мимо, он кивнул мне и вернулся к своим приборам.
На обзорном экране из россыпи голубоватых звезд начало выделяться красноватое пятно. В данный момент мы летели не прямо в сторону планеты, поэтому пятно медленно смещалось влево. Я вцепилась в ручку капитанского кресла и, остановив вращение Чи, успела нажать кнопку на панели управления креслом. Красноватое пятно разрослось до размера чернослива.
— Я думал, Мелаквин похож на Землю. Почему он красный? — спросил адмирал.
— Все дело в скорости приближения, — ответила Проуп. — Голубое смещение. Могу подправить цвет, если вы пустите меня за пульт…
Но Чи уже сам застучал по клавишам, заодно повысив уровень увеличения.
— Она думает, я понятия не имею, что такое «голубое смещение». Просто слегка подзабыл, вот и все. Слишком давно не бывал на настоящем капитанском мостике…
— Дать какие‑то особые указания зондам? — исключительно для проформы спросил меня Ярун.
Правила гласили, что по рангу он должен сначала выслушать мое мнение, но программировал он, по крайней мере, не хуже меня, а его интуиция в отношении неизвестных планет была даже лучше. Я махнула рукой, чтобы он продолжал.
— Зонды пошли.
На экране возникли и устремились к планете четыре точки, окруженные тонкой молочно‑белой пленкой, являвшейся частью оболочки нашего «сперматозоида» и удерживаемой слабым магнитным полем, побочным эффектом работы их внутренней электроники. Спустя несколько минут эти оболочки распадутся, превратившись в маленькие вихри нерелятивистского пространства‑времени, и пройдут годы, прежде чем оно нормализуется.
— Выбрасываем тампоны, а? — спросил Чи.
Проуп вздрогнула, услышав это выражение.
— Да, сэр, — ответила я адмиралу. — Теперь Мелаквин знает, что мы на подходе.

НА ГРАНИ БЕССМЕРТИЯ

Время ползло медленно. Зондам понадобится минут пять‑шесть, чтобы достичь планеты и начать сканирование, плюс еще две минуты, прежде чем мы начнем получать данные.
Один из инструкторов в Академии (Старший разведчик Дендрон, страдающий прогрессирующей дисфункцией лицевых мышц, в результате чего кожа туго, словно резиновая маска, обтягивала кости лица) советовал нам во время этого периода ожидания курить трубку.
— Ничто не успокаивает лучше, чем трубка, — разглагольствовал он всякий раз, когда появлялась возможность прочесть лекцию на эту тему. — Успокаивает, и руки заняты, а уж как злятся все эти чертовы космонавты! Ну, и следы вашего присутствия остаются — я имею в виду запах, которым пропитывается буквально все. Вы, может, через час уйдете в «Ох, дерьмо», но этот запах так въедается, что не исчезает, пока корабль не спишут. Разве это не бессмертие?
На самом деле нам была гарантирована и другая форма бессмертия, кроме табачного запаха, — Стена Памяти в Академии. На эту стену заносились имена всех разведчиков, которые во время исполнения своего долга отправились в «Ох, дерьмо». Занятно, что Дендрон не рассматривал Стену Памяти как подлинный мемориал погибших. Тебя должны запомнить «настоящие люди»; другие разведчики — не в счет.

ТРУБКА ЧИ

Ни я, ни Ярун не прислушались к совету Дендрона; мы не курили, пока зонды мчались к Мелаквину. Чи, однако, улучил момент и вытащил из внутреннего кармана френча вересковую трубку и кисет, откуда достал щепотку темно‑коричневого табака. Капитанский мостик заполнил густой аромат бренди. Я уже знала, как пахнет табак (хотя бы по опыту общения с Дендроном), и обычно в нем ощущался металлический привкус вроде как у воды, слишком долго хранившейся в стальной фляге. Однако табак Чи имел более густой, более чистый запах; он вызвал у меня странное ностальгическое чувство, даже не знаю почему.
Чи, должно быть, заметил, что я уставилась на его трубку, поскольку протянул мне кисет со словами:
— Отличная штука, Рамос. Высокий ранг имеет свои привилегии.
Я взяла кисет, сунула туда нос, глубоко втянула запах табака и спросила:
— Что вы имеете в виду?
— Этот табак под покровом ночи выкрали со Старой Земли. Я лично занимался организацией набега. Пять разведчиков высадились на острове, известном под названием Куба, нарвали столько зрелых листьев, сколько успели за пятнадцать минут, и убрались обратно на корабль, прежде чем появились «блестящие лорды» и принялись палить из своего оружия.
— Вы рисковали жизнью разведчиков ради табака?
— Не пили меня, — проворчал Чи. — Высший совет достаточно потоптался на мне, чтобы еще и ты скулила. Конечно, Совет больше волновало, не был ли нарушен договор с лордами, они не стали бы поднимать шум из‑за разведчиков… которые, между прочим, вернулись без единой царапины. Совет ругался, вопил, и — бац! Я узнаю, что они посылают меня на Мелаквин. Надо думать, ты согласна с ними.
— Ваши действия трудно понять, — вмешался в разговор Ярун. — Табак растет на многих планетах Технократии, не говоря о дальних мирах. Это вы глядит, по меньшей мере… экстравагантно — подвергать опасности разведчиков и рисковать нарушением договора ради чего‑то столь легко достижимого.
— Сразу видно, что ты ничего в табаке не смыслишь! Тот, что растет в Технократии, выхолощен и совершенно безвреден — ни смолы, ни никотина, вообще ни намека на канцерогенные и вызывающие привыкание субстанции во всем проклятом растении, от цветка до корня. Сорняк для неженок! А вот табак со старой Земли все еще бьет по мозгам. Он может убить… и убьет, если кто‑то не доберется до тебя раньше. Это мне в нем и нравится.
Он достал спичку (вот это да!) и чиркнул по металлической поверхности управляющей панели капитанского кресла. Проуп и Хакви резко втянули воздух. Не обращая на них внимания, Чи начал раскуривать трубку и в конце концов выдул несколько пробных клубов дыма.
— Терпеть не могу всякие безвредные суррогаты, — он отшвырнул спичку. — Проживай свою жизнь на краю, вот что я имею в виду.
— Прошу прощения у адмирала, — сказала я, — но, с точки зрения разведчика, вдыхать даже слабые канцерогенные вещества чертовски рискованно. Кончится тем, что вы умрете в постели, сэр.
На мостике повисло молчание, слышалось лишь гудение механизмов. У Проуп отвисла челюсть. Хакви сидел спиной ко мне, и я не видела выражения его лица, но рука лейтенанта замерла в воздухе над клавиатурой. Даже Ярун посмотрел на меня удивленно; его уродливое лицо освещалось снизу зеленоватым мерцанием экрана.
В устремленном на меня взгляде Чи не было враждебности.
— Волк знает то, чего овца никогда не поймет. Ты нечто подобное имела в виду, Рамос?
— Волк расплачивается за это, — ответила я.
— Чем выше ставки, тем больше выигрыш, — сказал он и со смехом похлопал меня по руке. — Любишь в споре выражаться метафорически и чувствовать себя мудрым, словно хорек, даже когда не понимаешь, о чем, черт побери, толкуешь. — Он улыбнулся. — Может, у нас с тобой еще будет возможность продолжить этот спор.
— Может быть.
Почему бы не подыграть ему, если он хочет, чтобы поверили в нашу наивность?
— Начинает поступать информация о Мелаквине, — сообщил Ярун.

МЕЛАКВИН — ПЕРВИЧНЫЕ ДАННЫЕ, ПЕРЕДАННЫЕ ЗОНДАМИ

Мелаквин (№72061721 по каталогу) Третья планета в системе Уфри; одна луна.
Среднее расстояние от солнца: 1.0 АЕ (астрономическая единица).
Сила тяжести: 1.0 G.
Тепловой индекс: 1.0000 С.
Состав атмосферы: 21% кислорода, 78% азота, 0.9% аргона, 0.03% углекислого газа, другие газы, присутствующие в незначительных количествах: метан, озон, водяные пары.
Продолжительность суток: 24 стандартных часа.
Период обращения вокруг солнца: 365.25 дня.
Угол наклона оси: 23.5°.
Поверхность: 78% воды; четыре материка; множество островов, некоторые по размеру приближаются к материкам; на полюсах полярные шапки.
Жизнь: обильная растительность на 80% суши; в атмосфере большое количество микроорганизмов на основе углерода; присутствие метана в атмосфере не препятствует возникновению большого разнообразия животной жизни на основе углерода; на открытых равнинах замечено передвижение крупных стад животных.
Разумные существа: на ночной стороне нет освещенных огнями городов; в атмосфере отсутствуют промышленные выбросы; нет никаких электромагнитных излучений, за исключением естественных; не зафиксировано наличие доступных обозрению дорог и сооружений, дамб и каналов.

ПЕРВАЯ РЕАКЦИЯ

Краткое изложение переданных зондами первичных данных на главном мониторе сменилось изображением звездного неба.
— Очень похоже на Землю, — заметила Проуп. — Разве… ну, не удивительно?
— Учитывая безбрежность вселенной, вероятность того, что где‑то существует двойник Земли, очень высока; следовательно, сам факт существования такой планеты не должен нас поражать, — ответил Ярун. — Однако шанс встретить планету‑двойника всего в нескольких парсеках от исходной… вот это действительно невероятно.
— И какой отсюда вывод? — спросил Чи.
Мой напарник пожал плечами:
— Это подозрительно.
— Не хватало только, чтобы материки были в точности так же расположены, как на Земле, — пробормотала я.

ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ

A. Проуп: Может быть, это действительно Старая Земля. Благодаря какому‑то неизвестному феномену мы находимся не в той точке пространства, где нам кажется. Или, по крайней мере, то, на что мы смотрим, в другой части пространства.
Ярун: Звезды расположены не так, как в Солнечной системе. И остальные планеты совсем другие.
Я: Кроме того, на Земле множество признаков обитания мыслящих существ. Города, шоссе, все эти свалки ядерных отходов…
Б. Хакви: Может, компьютер барахлит.
Чи (стукнув три раза кулаком по панели): Ничего не изменилось?
B. Проуп: Может быть, это просто иллюзия, созданная неизвестной силой, воздействующей на наше сознание?
Я: И что нам с этим делать?
Чи (закрыв глаза и прижав пальцы к вискам): Не верю. Не верю. Не верю. (Открывает глаза и смотрит на Хакви.) Дерьмо.

ГЛОБУС

— Думаю, у нас уже достаточно сведений, чтобы смоделировать карту дневной стороны. — И Ярун застучал по клавишам.
Перед нами на экране возник глобус: наверху северный полюс, внизу — южный. (По соглашению принято считать, что все планеты вращаются с запада на восток; как только установлено, где восток и запад, север и юг определяются автоматически.)
С левой стороны «глобуса» проступали два материка, один находился в северном полушарии, другой — в южном. Их расположение напоминало Северную и Южную Америку Земли, однако береговые линии выглядели иначе. Я уже и этому была рада.
Залитая дневным светом часть северного континента по форме напоминала похожую на женскую грудь выпуклость, вдающуюся в прозрачно‑голубой океан. Искрящаяся голубизна на экране была обманчива — компьютер использовал цвет для обозначения глубины океана, а не спокойствия на его поверхности. На суше различными цветами были представлены все типы местности; получилось «лоскутное одеяло» с желтыми пятнами пустынь, серыми — гор, зелеными — лесов. Каждые несколько секунд тот или иной регион на мгновение охватывало мерцание — когда цвета корректировались в соответствии с уточненными данными. Из‑за этого эффекта планета на нашем глобусе всегда выглядела жизнерадостнее, чем в действительности.
Горный хребет заворачивал на север, теряясь во мраке ночной стороны. Севернее гор простиралась заросшая травой равнина, на которой находились три связанных друг с другом озера, из одного вытекла река.
Южный континент имел вогнутую береговую линию, в которую вдавался большой залив чуть южнее центра. Севернее залива рос тропический лес; южнее вдоль океана тянулась полоса холмистой, заросшей лесом местности, переходящей в пустыню. Самая нижняя часть континента изобиловала зазубренными фьордами, зигзагом уходящими к белизне полярных снегов.
— Моделирование континентов западного полушария завершено, — официально заявил Ярун.
В восточном полушарии тоже было два континента. Большая часть северного уходила на ночную сторону. Оставшееся представляло собой яйцеобразный выступ, сужающийся в длинный полуостров, который тянулся почти до южного континента. На полуострове возвышались горы, но старые, и время изрядно искрошило их. Горная гряда тянулась к основной части, сменяясь равнинами на юге и лесом на севере.
Южный континент был расположен западнее северного и лучше освещен. Суша здесь имела форму лежащей на боку буквы Y, с «руками», указывающими на юг, и «хвостом» на запад. Между «руками» находился архипелаг, состоящий из сотен холмистых островов, не больше нескольких квадратных километров каждый. На северо‑западной «руке» желтело пятно пустыни, но остальная часть континента представляла собой комбинацию лесов и лугов.
— Ну, что скажете? — спросил Чи.
Я указала на озера северного континента западного полушария.
— Какая вон там погода?
Ярун застучал по клавишам. Над различными регионами суши и моря возник облачный покров, но небо над озерами осталось ясным.
— Температура как в середине осени, — ответил мой напарник. — Всего около десяти градусов по Цельсию, однако солнце взошло лишь час назад. К полудню температура может подняться до двадцати градусов.
— Простенько, но со вкусом, — усмехнулся Чи, и Ярун кивнул.
— Ладно, — решила я. — Посылай туда зонды. Подыщем приличное местечко.
— Зондам держаться в высших слоях атмосферы?
— Нет, пусть летят пониже. Если здесь есть туземцы, нагоним на них страху.

ПОЛЯ И ЛЕСА

Спустя несколько минут на экране появился район озер с наложенной на него сеткой контурных линий. В нескольких местах берега озер имели вид средней высоты обрывов, но большая часть побережья представляла собой песчаную отмель. В глубине суши виднелись округлые холмы с множеством ручьев, болота, небольшие лесные массивы и широкие пространства зеленых лугов.
— Очень мило, — заметила Проуп.
— Это вы так думаете, — отреагировала я.
— Что не так?
— Слишком мало деревьев, — за меня объяснил ей Ярун, изучая картинки, созданные компьютером. — Все эти открытые поля… При такой почве и таком климате можно было ожидать, что леса будут наползать на поля и в конце концов заполонят их. На планете, которая действительно очень похожа на Землю, деревья росли бы везде, кроме… — Он застучал по клавишам и проверил показания приборов. — Ну, компьютер дает семьдесят процентов вероятности, что к югу от восточного озера был лесной пожар, от десяти до тридцати лет тому назад… но захватил лишь несколько десятков гектаров. Недостаточно, чтобы объяснить эту нестыковку. Может, на Мелаквине развился вид особо агрессивной травы, которой не требуется много света? Вот она и губит деревья, лишая пищи их корни…
— Ярун хватается за соломинку, — пояснила я адмиралу. — Суть в том, что местность больше похожа на культивируемую, чем на дикую. Не луга, а очищенные от деревьев поля.
— Есть реальные признаки того, что земля возделывается? — спросил Чи.
— Нет… Но зонды охватывают очень большую область. Они запросто могут пропустить следы возделывания земли на уровне садовых делянок. Или больших полей, остающихся под паром больше пяти — десяти лет.
— Разумные существа! — произнесла Проуп тоном, который должен был звучать драматически. И приняла очередную позу — прикованные к монитору глаза сощурены, голова откинута назад. — По‑твоему, это может быть мир разумных существ, когда‑то великий, а теперь пришедший в упадок? Однако даже если сейчас планета опустела, что‑то должно оставаться. Что‑то, что убивало прежде и будет убивать снова…
— Дерьмо, — пробормотал Чи. — Говорил же я Совету, что дешевое чтиво не годится в качестве факультативного курса для будущих космонавтов.

ОЗЕРО

— Давайте получше рассмотрим вот это озеро, — я указала на то, что находилось у нижней границы экрана.
— Почему? — спросил Чи.
— Оно ближе всех к экватору. Зима в районе озер на подходе, и мне не хочется отморозить хвост, когда мы высадимся.
— Разведчик Рамос выросла в очень теплом климате, — объяснил Ярун адмиралу. — Она терпеть не может холода.
Я не попалась на эту удочку. Планета моего напарника больше полугода утопает в снегу, и у его народа развилось нездоровое благоговение перед минусовыми температурами. Они приписывают леденящему холоду всякие благотворные свойства: он развивает выносливость, физическую и духовную силу… Я же могу сказать по этому поводу, что он развивает лишь иррациональное презрение к тем, кому не повезло родиться посреди снега и льда.
— Ярун, посмотри южное озеро, — велела я, — и его южное побережье.
Он застучал по клавишам. Далеко под нами один из четырех зондов стрелой полетел к воде и вошел в нее, потеряв большую часть своей скорости. Всплеск был достаточно велик, чтобы его смогли зарегистрировать три других зонда; на карте возникло красное пятно, помечающее место погружения, и медленно угасло, когда компьютер обработал и зафиксировал данные.
— Вода чистая, — говорил Ярун по мере того, как утонувший зонд начал передавать данные. — Обычные естественные микроэлементы; никаких при знаков промышленных отходов. Количество микроорганизмов минимально.
— Это что‑нибудь значит? — спросила Проуп.
— Скорее всего, нет, — ответила я. — На количество микроорганизмов в любой данной местности могут воздействовать самые простые факторы — сильное течение, к примеру, или недавний дождь.
— Тем не менее… в этом есть что‑то зловещее, правда?
Я вообще не стала ей отвечать.

ОБРЫВИСТЫЕ БЕРЕГА

— Давай сосредоточимся на вон тех обрывистых берегах, — я указала на южную часть побережья.
— Почему здесь? — спросил Чи, пока Ярун посылал три оставшихся зонда в низкий полет.
Я сама застучала по клавишам, увеличивая масштаб.
— Сверху нам обеспечен хороший обзор. Если придется там задержаться, в нашем распоряжении будет свежая вода, но в краткосрочном плане не придется иметь дело с живностью, которой, конечно, много на побережье.
— А вдруг что‑то очень скверное нападет на вас и сбросит с обрыва? — спросила Проуп.
— Если мы увидим что‑то по‑настоящему скверное, я сама спрыгну с обрыва, — ответила я. — Костюмы защитят нас от удара, а прыжок далеко вниз — прекрасный способ быстро уклониться от борьбы.
Судя по выражению лица Проуп, было ясно, что она думает о людях, предпочитающих спрыгнуть с утеса, а не встретиться лицом к лицу с чем‑то очень скверным; и все же язык капитан придержала.

КАРТИНКИ

— Картинки, — сообщил Ярун.
Карта на экране замерцала, сменившись изображением залитого солнцем луга, усыпанного желтыми цветами. С одной стороны уходило в небо лиственное дерево, похожее на клен. В ветвях порхала птица, но слишком быстро, чтобы как следует разглядеть ее; по крайней мере, у нее было два крыла, маленькая голова и черное или темно‑коричневое тело. На расстоянии нескольких десятков метров позади дерева начинался обрыв к искрящемуся голубому озеру.
Изображение медленно смещалось в сторону по мере полета зонда. Мы увидели сероватое обнажение горных пород, новые лиственные деревья, кусты. Что‑то или кто‑то мелькал в этих зарослях, и разум подсказал мне — «кролик»… однако разведчик должен избегать скороспелых суждений. Человеческий мозг по‑прежнему безнадежно цепляется за Старую Землю и всегда интерпретирует любой мимолетный образ как земной, независимо от того, насколько чужеродно на самом деле создание.
— Переместись на десять километров к востоку, — попросила я, и Ярун застучал по клавишам.
Проуп усмехнулась:
— По‑твоему, этот луг выглядит слишком опасным?
Я сделала жест в сторону экрана:
— Вы не заметили, что в зарослях бегают животные?
— Ты боишься таких маленьких зверей?
— Я отношусь к таким маленьким зверям настороженно, — ответила я, — потому что боюсь того, от кого они, возможно, убегают.

МЫ ДЕЛАЕМ ВЫБОР

Картинка сменилась изображением, поступившим от другого зонда; теперь мы как бы парили над озером и смотрели на обрывистый берег снизу. Склон утеса зарос травой и низкорослым кустарником. Здесь и там виднелись пятна голой песчаной почвы, скорее всего, оставшиеся после весенних ручьев. Эрозия медленно разъедала верхнюю часть утеса; в одном месте край обрушился, и пласт земли утащил за собой большую полосу зарослей.
Зонд летел в сторону суши, медленно поднимаясь, и это дало нам возможность увидеть, что находится наверху: еще один усыпанный цветами луг, с разбросанными на нем камнями, покрытыми лишайником. Совсем недалеко от края утеса параллельно ему тянулось глубокое ущелье — скорее всего, русло ручья, пробившего себе путь к озеру. На склонах ущелья росли деревья, однако на равнине их не было.
— Вот пример того, о чем мы говорили, — сказала я, указывая на экран. — Если деревья растут на склонах ущелья, значит, они должны расти и на полях — им легче укореняться на ровной поверхности, чем на наклонной. Однако впечатление такое, будто равнина расчищена от них.
— И ты снова дрожишь от страха? — спросила Проуп.
— Ничуть, — я сделала все, чтобы сдержаться. — Расчищенная местность хорошо подходит для высадки. Меньше вероятность удариться при падении, и ничто не мешает разглядеть тварей, которые кинутся, чтобы сожрать вас, — я посмотрела на Яруна. — Что скажешь?
Вместо ответа он начал медленно поворачивать картинку на экране на 360 градусов. Луг выглядел очень мирно — никакого движения в мягко покачивающейся под ветром траве.
— Сенсоры улавливают насыщенную животную жизнь, — сообщил мой напарник, — но ничего крупного. В основном, насекомые. Изредка полевые мыши. Точнее говоря, какие‑то теплокровные животные размером с полевую мышь.
— Есть какие‑нибудь соображения? — спросила я, ни к кому не обращаясь. Проуп выглядела так, словно хотела съязвить, но понимала, что это лишь затянет дело. — Ладно, — сказала я Яруну. — Запускай зонд, который послужит якорем для «сперматозоида». Бессмертие ждет.

ЧАСТЬ V ВЫСАДКА

НАШИ КАМЕРЫ ПОДГОТОВКИ

На Палисандре» было четыре камеры подготовки, предназначавшиеся для разведчиков. Это вопрос престижа. На фрегате всего две таких камеры; легкий крейсер должен во всех отношениях превосходить фрегат, поэтому на нем имелись три камеры подготовки; а тяжелый крейсер типа «Палисандра» просто обязан быть еще лучше и потому располагал четырьмя.
На кораблях всех трех типов было всего по два разведчика — лишние не попадали в категорию престижа.

ОБЛАЧЕНИЕ В КОСТЮМ

Каждый из нас одевался поодиночке — мы с Яруном где обычно, Чи — в одной из запасных камер. Облачение в костюм — несложная процедура; я стояла, не двигаясь, в одном нижнем белье, а всю работу выполнял робот. Материал защитного костюма очень жесткий. Раз в полгода проводились учения, включавшие и аварийную ситуацию, когда приходилось надевать и снимать костюм без помощи робота, и в результате от напряжения всегда болели руки.
Адмирал закричал через стену:
— «А в шатрах хлопочут оружейники, скрепляя на рыцарях доспехи молотком; растет зловещий шум приготовлений». Откуда это, Рамос?
— Шекспир… «Генрих V»! — ответила я, радуясь, что каким‑то чудом вспомнила, и от всей души надеясь, что Чи не станет цитировать «Тимона Афинского».
«Тимона» я пропустила; Джелка как раз согласился встретиться со мной, и это привело меня в такое возбуждение, что я три дня не могла ни на чем сосредоточиться.
«Глаза» робота принялись сканировать каждый шов, каждое соединение, проверяя, нет ли крошечных трещин. «Глаз» было восемь, размером с мой мизинец, каждый на конце металлического щупальца, извивающегося, точно кошачий хвост. Ярун дал им всем имена: Гретхен, Робстер, Клинки, Фэнг… я забыла остальные. Он утверждал, что каждый из них обладает своей индивидуальностью, но, думаю, это была просто шутка.
Глаза поворачивались, осуществляя последнюю проверку — в области промежности, подмышек и шеи, которая, как говорила мама, у меня всегда была грязная, — после чего щупальца втянулись в стены, и начался процесс стерилизации. Я ничего не видела; щиток шлема сделался непрозрачным, чтобы защитить глаза от залпа микроволн. Тем не менее я знала, что подвергаюсь воздействию ультрафиолета, гамма‑излучения и еще нескольких более экзотических видов энергии, которые, как считала Лига Наций, необходимы, чтобы очистить поверхность костюма от всех возможных загрязняющих веществ.
Каждый раз, готовясь к высадке, мы скрупулезно следовали этой процедуре — в особенности если речь шла о планетах, где может быть разумная жизнь. Это опасно — тащить за собой на планету чужеродные микроорганизмы.
Стерилизующая бомбардировка была еще одной причиной, почему мы предпочитали, чтобы роботы запечатывали нас в защитные костюмы. Если прикасаться к внешней поверхности костюма голыми руками, на ней остаются отпечатки пальцев, которые под воздействием стерилизующей энергии приобретают вид коричневых, напоминающих ожоги пятен. В результате костюм выглядит так, словно ребенок вытер испачканные шоколадом руки о его снежно‑белую поверхность.
Другие разведчики не станут дразнить тебя по этому поводу, но космонавты никогда не упустят случая поиздеваться.

РАЗМИНКА

Когда завершается стерилизация, раздается сигнал и вспыхивает голубая надпись:
«ПОЖАЛУЙСТА, ПРОДЕЛАЙТЕ УПРАЖНЕНИЯ».
Предполагается, что на протяжении пяти минут мы будем двигаться в костюме — потягиваться, брать в руки небольшие предметы, сгибать и разгибать колени и прочее в том же духе. Адмиралтейство называет это время «Периодом разминки», а разведчики — просто разминкой.
Предписанные нам упражнения появились в результате вмешательства некой консультантки Адмиралтейства: она примерила защитный костюм и обнаружила (к собственному удивлению), что не может свободно действовать в нем. Неважно, что большую часть четырех лет обучения в Академии разведчики проводят в защитных костюмах. Неважно, что ко времени выпуска мы чувствуем себя «как дома» именно в них, а не в уличной одежде. В один прекрасный день консультантка надела костюм и почувствовала себя в нем неуклюжей; естественно, Адмиралтейство тут же согласилось с тем, что ее идеи относительно защитных костюмов должны стать частью флотской политики.
В действительности разведчики используют пять минут разминки, чтобы облегчиться. Защитный костюм очень хорошо перерабатывает отходы, перегоняя жидкости в охлаждающую воду и спрессовывая твердые вещества в кубики, которые позже идут на удобрение грибов; однако фактически, чтобы все это сработало, необходимо очень внимательно сосредоточиться на регулировке нужных клапанов, трубок и отверстий тела. Лучше облегчиться на корабле, чем делать это в стрессовых условиях чужой планеты. Кроме того, думая о механизме опорожнения мочевого пузыря, отвлекаешься от мыслей о высадке. И в случае небрежности костюм будет вонять мочой. Любому разведчику иногда приходится жестоко расплачиваться за свою невнимательность; даже полезно, если неприятный запах будет напоминать об этом на протяжении нескольких часов.

ПОСЛЕДНЯЯ МИНУТА

Надпись «ПОЖАЛУЙСТА, ПРОДЕЛАЙТЕ УПРАЖНЕНИЯ» погасла. Это означало, что осталась одна минута. Еще одна минута разминки.
На протяжении этой минуты одни разведчики молятся. Другие поют. Третьи обсуждают последние детали высадки по радио. Четвертые вспоминают о чем‑то — большом или незначительном — в чем раскаиваются или о чем сожалеют.
Есть и те, кто кричит или неудержимо хохочет.
Не знаю, что делал Ярун, он никогда не рассказывал. А я никогда не спрашивала.
Если бы он задал мне этот вопрос, я не смогла бы ответить. Обычно я просто ждала. Просто ждала целую минуту.

СТОИТ ЛИ АДМИРАЛ ТОГО, ЧТОБЫ ЗА НЕГО УМЕРЕТЬ?

На этот раз, однако, я была не в состоянии ждать молча. Вместо этого я нажала выпуклость на горле, переведя вживленный микрофон в режим «разговор».
— Адмирал! — позвала я.
— Эй? Что такое?
— Адмирал, расскажите о каком‑нибудь вашем поступке, которым вы гордитесь.
— Господи, Рамос, разве можно отвлекать человека в такой момент?
— Расскажите о чем‑нибудь, чем вы гордитесь. Я хочу знать, чего вы добились в жизни. Мне предстоит умереть за вас, и я хочу знать, кто вы такой. Если вообще есть какой‑то смысл в смерти, то стоите ли вы того, чтобы за вас умереть?
Чи ответил не сразу. Через микрофон в шлеме я слышала дыхание Яруна. Звук был немного похож на храп; его губы слегка вибрировали, когда он делал вдох.
Я спрашивала себя, почему Ярун подключился. Может, тоже хотел что‑то сказать? И если это так, то кому — мне или адмиралу?

ТО, ЧЕМ МОЖНО ГОРДИТЬСЯ

— Больше всего я горжусь, — произнес наконец Чи, — своей шпионской сетью.
— Шпионской сетью? — переспросила я. — О чем вы? Лига Наций принудила всю галактику жить мирно. У нас нет войн. У нас нет врагов.
— Зато у нас полно некомпетентных людей, Рамос. На каждой планете, каждой колонии, на каждом дальнем мире гражданская администрация страдает той же самой болезнью, что и внеземной флот: те, кто занимает руководящие посты, — сплошь Проупы и Хакви. Администраторы вроде этой Проуп всаживают деньги граждан в эффектные проекты типа возведения таких огромных зданий, что это приводит к континентальному сдвигу… И никто не помнит о туалетной бумаге. Или пище. Или воздухе.
Администраторы вроде этого Хакви тратят большую часть времени на политические маневры, демонстрацию пренебрежения по отношению к соперникам, самолюбование и обустройство собственных уютных гнездышек… с тем же результатом. Нет туалетной бумаги. Нет воздуха. Пока все эти мелкие деспоты варятся в собственном соку, отпихивая друг друга, никто и не думает о том, чтобы делать какие‑то там запасы. Расписание поставок составляется скверно и трещит по швам; растения гибнут; вода очищается все хуже и хуже.
Вот почему на всех мирах Технократии я внедрил своих шпионов — отставных разведчиков. Разведчики — последний бастион компетенции нашей цивилизации, Рамос, и я не боюсь утверждать это. Они — единственные во всей Технократии, кто работает, что называется, без страховочной сетки. Все остальные в наше время могут позволить себе роскошь разыгрывать мелодрамы: прикидываться «звездами» какого‑то шоу, где есть хорошие парни и плохие парни, победители и проигравшие. Все остальные могут позволить себе притворяться, будто это игра. На улицах безопасно, правительства не имеют права допускать, чтобы люди голодали… Разведчики — единственные люди, которые до глубины души понимают, что от смерти защищают не удача, не положение, но лишь постоянное внимание к важным деталям.
Ну, мои разведчики доносили мне, если водопроводная вода приобретала ржавый оттенок, или воздух превращался в смог, или на складах не хватало апельсинов, чтобы предотвратить цингу. Эти предупреждения давали Адмиралтейству реальный шанс исправить ситуацию… потому что, как тебе известно, гражданские власти на большинстве планет одинаковы. Рвущиеся к власти паразиты, чей единственный талант сводится к завоеванию голосов избирателей, но уж никак не к принятию разумных решений. Когда что‑то идет не так, можешь не сомневаться — эти проклятые администраторы скорее согласятся увидеть весь свой мир умирающим с голоду, чем признать, что они лично допустили промашку.
— Вы говорите о своих шпионах в прошедшем времени, — заметил Ярун.
— Это я теперь в прошедшем времени. Когда меня не станет, кто будет всем этим заниматься? Какая‑нибудь Проуп? Какой‑нибудь Хакви? Меня отослали на этот проклятый Богом Мелаквин, потому что в конце концов я стал слишком раздражать Высший совет. Теперь они заменят меня племянником какой‑нибудь ни на что не годной важной персоны — и множество планет начнут тонуть в собственном дерьме.
Мы с Яруном молчали. Разведчики никогда не спрашивают: «Что произойдет дальше?»
Вопрос всегда ставится так: «Что мы будем делать сейчас?»
Время разминки закончилось.

САМОУВЕРЕННАЯ ГРАЦИЯ

Когда ходишь в защитном костюме так, чтобы тебе было удобно, выглядишь кривоногим — на внутренней стороне бедер ткань утолщена, чтобы од на нога не терлась о другую и ткань не изнашивалась.
На планете не имеет значения, как мы выглядим; однако наш проход по стерильному коридору‑1 — совсем другое дело. Этот коридор вел от камер подготовки к транспортному отсеку, и космонавты наблюдали за нами, следили за каждым нашим шагом. Всякий раз, проходя этим путем, я чувствовала на себе их взгляды. Ради собственного тщеславия и ради гордости за весь корпус разведчиков я заставляла себя идти по коридору уверенно и красиво. Чтобы научиться так ходить, в свое время потребовалось три месяца упорной тренировки.
Из своей камеры подготовки вышел Ярун и зашагал под стать мне — с такой же самоуверенной грацией. Я надеялась, что Проуп и Хакви тоже наблюдают за нами… Впрочем, плевать на них обоих!

ЧИ, РАЗВЕДЧИК

Спустя мгновенье из камеры «С» показался Чи. Он двигался медленно, не сгибая колен, но стараясь сохранить достоинство. На его защитном костюме не было видно «шоколадных» отпечатков пальцев.
— Ну, Рамос, похож я на разведчика?
— Да, сэр.
— Но от меня несет, как ни от кого из них! — рявкнул он. — Когда ты безо всякого предупреждения связалась со мной, я как раз возился с этой чертовой трубкой и обмочился. Давай скорей высадимся на этой проклятой планете, чтобы я мог снять шлем.
Выстроившись в ряд, мы втроем вошли в транспортный отсек. Лязгнув, люк захлопнулся. Я снова включила микрофон.
— Рамос «Палисандру». «Хвост» заякорен?
— Да, разведчик, — ответил насмешливый — как всегда! — голос Хакви в моем шлеме. — Начинаем повышать давление.
Сейчас «хвост» был нацелен на намеченное нами место высадки, создавая гиперпространственный туннель, — в сущности, находясь здесь, мы уже были там. «Палисандр» будет повышать давление воздуха в транспортном отсеке до тех пор, пока оно не превысит давление на планете. Тогда выходное отверстие откроется и нас вышвырнет по туннелю к планете; на переход в реальное пространство‑время уйдет ноль секунд. Однако человеческое сознание фиксирует время, проведенное в гиперпространстве, далее если для внешнего мира переход совершается мгновенно.
В шлеме снова зазвучал голос Хакви:
— Десять секунд до выброса.
Я вскинула голову, чтобы взглянуть туда, где за толстым слоем пластика неясно вырисовывался сидящий у пульта управления лейтенант. Предполагалось, что он должен дождаться моего сигнала, прежде чем начать подготовку к выбросу. Даже напоследок не удержался от издевки, жалкий ублюдок.
Ярун подтолкнул меня локтем и покачал головой.
Кипя от негодования, я повернулась лицом к отверстию кормового выхода — огромный рот, готовый проглотить нас троих одним глотком.
Я закрыла глаза. Вообще‑то у меня мелькала мысль, что в этот последний раз стоит держать глаза открытыми. Но я этого не сделала.

СПУСК

Послышался резкий шипящий звук — это открылся выход.
Я полетела вперед, словно подхваченная ураганом соломинка. Мир сжимался, пока я мчалась по глотке «червя» — «сперматозоида». Сжатие происходило медленно, но неуклонно. Тело услужливо уступало давлению. За пределами «сперматозоида» это сжатие убило бы меня: кости сломались, и их осколки проткнули бы внутренние органы; лопнули глаза; мышцы разорвало бы на жилы. А здесь законы физики не действовали, и я была податливой, почти текучей. В этом состоянии осознаешь, насколько правы китайцы, определяя центры для вместилища различных энергий — дань тян.
Я, словно дождь, падала к одному из своих центров.
Если я забеременею, дитя будет зреть именно там. Когда я умру, туда и уйдет моя душа.
Я взрывалась внутри своего тела. Кожа плотно натянулась, словно парус, надутый порывом ветра. Кровь прихлынула к мозгу. По ту сторону закрытых век мир полыхал красным.
Я покатилась от удара о землю. По защитному стеклу шлема хлестала трава. Я помню, как летним днем пахнет трава, — тогда, в юности, мне казалось, что жизнь — вечна.
Однако сейчас я не ощущала запаха травы; а лишь запах собственного пота. Мой защитный костюм и я — закрытая система.
Вдыхая запах своего тела, я встала, ощущая под ногами гравитацию планеты.
Мелаквин.

МЕЛАКВИНКАКОНЕСТЬ

Над головой в безоблачном небе сияло желтое солнце.
Вокруг на поле травы покачивались головки цветов. Черноглазые гибискусы. Маргаритки… В нескольких шагах слева от меня поднялся на ноги Ярун. Зеленые полосы от соприкосновения с травой исполосовали его белый костюм. Он скинул рюкзак и принялся рыться в нем.
Я включила микрофон на максимальную громкость.
— «Палисандр», слышите меня?
— Отчетливо и громко, разведчик, — с еле заметным оттенком высокомерия ответил Хакви.
— Нет, ну до чего же здорово! — послышался в наушниках голос Чи.
Я оглянулась. Он лежал, распластавшись на траве, в нескольких метрах от меня, лицом вниз. И вроде как не собирался вставать, с энтузиазмом брыкаясь, словно беспричинно радующийся ребенок. Хорошо… по крайней мере, позвоночник у него не пострадал.
— «Палисандр», — продолжала я. — Высадка прошла успешно. Включайте запись.
— Понял. Запись включена.
Неожиданно мне пришло в голову — а вдруг Хакви врет? Но какой смысл беспокоиться из‑за этого? Я буду делать свое дело, буду посылать отчеты; короче, останусь профессионалом до самого конца.
— Разведчик I класса Фестина Рамос, «Палисандр», отчет о первичном осмотре Мелаквина, номер по каталогу 72061721, галактическая дата 2452/9/23, — официально доложила я. — Остальные члены команды: разведчик II класса Ярун Дериха и адмирал Чи. У вас есть комментарии для отчета, адмирал?
— Пусть Высший совет поцелует меня…
— Благодарю вас, адмирал. На первый взгляд Мелаквин очень похож на Землю. По погоде и флоре напоминает умеренный пояс новой Земли — озерный край Новатарио. Трава густая, высотой по колено. Цветы очень похожи на гибискусы и маргаритки. На расстоянии нескольких сот метров луг переходит в ущелье, на склонах которого растут лиственные деревья. В противоположном направлении виден уходящий к озеру обрывистый берег. Много насекомых: некоторые сидят на цветах вокруг меня и сильно смахивают на пчел (фактически, они выглядели в точности как земные пчелы или, точнее, большие жужжащие черно‑желтые шмели, от которых все мы бегали в детстве, хотя взрослые советовали нам просто не делать резких движений). Еще я вижу неподалеку трех бабочек. Две зеленовато‑белые, размах крыльев около трех сантиметров; третья очень похожа на бабочку‑данаиду (оранжево‑черная, она сидела на растении типа молочая, в соке которого плавали семена кремового цвета). Коротко говоря, первое впечатление от местной флоры и фауны таково, что они являются копиями земных видов. Согласны, адмирал Чи?
— Высший совет трахается с офицерами‑карьеристами‑зазнайками.
— Верно подмечено, адмирал. Благодарю вас.

ТУГОДУМ

— Тугодум включен, — сказал Ярун.
(Он, как обычно, был немногословен, поскольку всегда отдавал себе отчет в том, что его голос записывается. Наш с ним типичный отчет складывался из потока моей болтовни и редких одно‑двухсловных вкраплений Яруна.)
Тугодум — официально «Портативный сборщик и анализатор информации широкого спектра», но так его называют только интенданты — представлял собой ручное сканирующее устройство, размером и формой напоминающее кофейник с плоским верхом. Он исполнял две функции:
А. Его экран мог быть настроен так, чтобы любая зона электромагнитного спектра становилась доступной обычному глазу. Это удобно, если вы хотите проверить свое окружение, воспользовавшись инфракрасным излучением (наличие теплокровной фауны).
Б. Он постоянно анализировал поступающие данные на предмет обнаружения потенциально враждебных существ — если прибор замечал, как что‑то или кто‑то движется в нашу сторону, он издавал сигнал тревоги.
Мне лично он спас жизнь, по крайней мере, дважды, за что я ему очень благодарна; однако нельзя сказать, что я была в восторге от его быстродействия и сообразительности. Милое маленькое устройство, имеющее самые добрые намерения на свой неуклюжий лад — но не столь выдающееся, как можно было бы надеяться: иногда он так долго анализировал степень возможного риска, что сигнал треноги звучал уже после первой атаки.

ОСМОТР

— Инфракрасное сканирование, — Ярун медленно поворачивался с Тугодумом в руке. — Существо размером с кошку, — он указал вправо от меня, но почти сразу же опустил руку и пробормотал: — Скрылось в норе.
— Еще один кролик? — спросил Чи. Теперь он сидел, расстегивая замок шлема.
Не отвечая, мой напарник продолжал двигаться и в конце концов сообщил:
— Больше теплокровных нет.
— Тогда начинаем стандартный отбор проб образцов. — И я полезла в свой рюкзак.
Наверху лежал мой «станнер», я сунула его в кобуру, чтобы он не мешал мне добраться до пластиковых мешков, в которых мы храним образцы.
По давно существующей традиции Ярун собирал образцы растений, а я — почвы. Надо же было использовать полученные знания: во время обучения я прослушала четыре факультативных курса почвенного анализа — только потому, что Джелка специализировался в области геологии.
На самом деле меня больше интересовала зоология. Поэтому всякий раз, когда нам приходилось убивать животное, Ярун предоставлял мне решать, что делать с трупом.
— А‑а‑а‑ах!
Чи снял шлем и сделал глубокий вдох. Наблюдая за адмиралом, беззащитным перед неизвестными микробами, я почувствовала зависть и злость. Нечто подобное овладевало мною в подростковом возрасте — стоило мне увидеть, как девушки с нормальными лицами купаются нагишом — словно это было верхом эротической изощренности.
— Как замечательно тут пахнет! — зашелся от восторга Чи.
— Попробуйте описать этот запах, сэр.
— Настоящий запах, и все. Трава.
— Вы хорошо себя чувствуете?
— Я уже много месяцев так хорошо себя не чувствовал, — он с наслаждением потянулся, выгнув спину. — Наплюй ты на эти проклятые образцы, Рамос. Пойдем прогуляемся.
— Прошу прощения, — ответила я, — но мы здесь с миссией разведки.
— Брось ты эти формальности, Рамос. Разведка — бред сивой кобылы, и больше ничего.
— Любая собранная нами информация поможет другим отрядам, которые будут приземляться здесь, — настаивала я. — Разведчики не действуют изолированно.
— Не вешай мне на уши чушь в духе Джона Дона, — проворчал Чи. — Знаешь, что он говорил о Шекспире?
Повернувшись спиной ко мне и нарочито глубоко и шумно дыша, адмирал зашагал к озеру.
— Адмирал! — окликнула я его. — Пожалуйста, не потеряйтесь. Вы не понимаете, насколько рискованно…
— Все я прекрасно понимаю! И хочу лишь посмотреть на воду.
Схватить его? Или оглушить из «станнера»? Однако обрывистый берег был совсем недалеко, здесь просто невозможно потеряться.
Кроме того, если наша цель — использовать Чи как приманку для той угрозы, которая таится на Мелаквине… Короче говоря, пусть сам решает, куда идти.
И все равно это было нелегко — спокойно стоять и смотреть, как он удаляется от тебя.

ЧЕРВЯК

В первой же взятой мной пробе почвы оказался червяк. Формально это был мелаквинский червяк, но выглядел он в точности как земной: коричневатый кольчатый червяк, примерно десяти сантиметров длиной, с хорошо знакомыми толстыми поясками, охватывающими тело по всей длине.
— Приветствую тебя, — сказала я ему, чувствуя себя ужасно глупо. — Я разумное существо, принадлежащее к Лиге Наций. Прошу тебя проявить ко мне гостеприимство.
— Нашла что‑нибудь? — спросил меня Ярун.
— Червяка.
— Ты разговариваешь с червяком? — слышно было, как он захихикал.
— Я разговариваю с существом из другого мира, которое может оказаться разумным. Не будь таким узколобым!
— Послушай, это же просто червяк.
Почти наверняка Ярун был прав. С другой стороны, имея дело с Лигой, всегда невредно проявить доброжелательность — вдруг удастся набрать дополнительные очки? Предполагается, что они неусыпно следят за всеми действиями людей.
Я отпустила червяка, но камнем преградила ему дорогу. Червяк ткнулся носом в камень и, казалось, растерялся. Достаточно веское доказательство. Он глуп; он просто червяк.
Я выстрелила в него из «станнера» и положила в пластиковый мешок.

ПТИЦА

Пока Чи шел к утесу, из травы у него под ногами с громким, испуганным щебетаньем внезапно выпорхнула птица. Мы с Яруном тут же выхватили «станнеры» и прицелились. Однако птица просто отлетела на несколько метров в сторону; похоже, никакой угрозы она собой не представляла. Мало того — птица двигалась даже неуклюже, волоча одно крыло.
— Я не трогал ее! — с видом оскорбленной невинности закричал Чи.
— Конечно нет, — ответила я. — Пожалуйста, стойте, где стоите.
И осторожно двинулась в сторону Чи. Птица с громкими, пронзительными криками суетилась вокруг.
— Что с ней такое? — спросил Чи.
— Она похожа на крикливого зуйка и ведет себя в точности как мать, у которой неподалеку гнездо. Делает вид, будто у нее ранено крыло, — чтобы мы погнались за ней и покинули ее территорию.
Я принялась обшаривать траву у ног Чи. Вообще‑то яйца редко высиживают осенью, однако среди всех видов живых существ есть те, кто, так сказать, выбивается из расписания.
И в двух шагах в стороне я нашла гнездо, которое защищал зуек. В нем лежали три яйца, грязно‑белые с коричневыми пятнышками.
Три прекрасных яйца.

ЯЙЦА

Я взяла у Яруна Тугодум и присела на корточки рядом с гнездом. Атмосфера Мелаквина блокировала большую часть рентгеновского излучения, испускаемого здешним солнцем — Уфри, однако Тугодум прекрасно усиливал то немногое, что имелось.
Внутри каждого яйца находилась крошечная птичка (их мать продолжала взволнованно кричать неподалеку). Тугодум показывал лишь их скелеты, скрючившиеся самым немыслимым образом. Маленькие птички заполняли яйца целиком; пройдет всего несколько часов, и они вылупятся.
— Приветствую вас, — прошептала я. — Я разумное существо, принадлежащее к Лиге Наций. Прошу вас проявить ко мне гостеприимство.
Птица‑мать с тоскливыми криками носилась туда и обратно, волоча якобы сломанное крыло.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

— Где Чи? — внезапно спросил мой напарник.
Я резко вскинула голову. Мы с Яруном были одни на лугу.
— Адмирал Чи! Где вы, адмирал? — окликнула его я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Нет ответа.
— Может, упал с обрыва? — предположил Ярун.
— Проверь.
Он поспешил к краю утеса, а я перевела Тугодум в инфракрасный диапазон и торопливо описала им круг. Никаких признаков присутствия.
— Адмирал Чи, пожалуйста, ответьте! Адмира…
Какая‑то сила сжала дыхательное горло, словно рука, пытающаяся задушить. Я остановилась на полуслове. Я не могла дышать, не могла говорить.
Ох, дерьмо.

ОХ, ДЕРЬМО

Горловой микрофон. Дело в нем? Он убивает меня?
Никаких монстров. Никаких враждебно настроенных разумных существ. Никаких смертоносных физических феноменов. Просто голое предательство.
У меня хватило глупости почувствовать себя разочарованной. Наверное, во мне было слишком много от Проуп, которая воображала, будто смерть должна выглядеть эффектно. Какое ребячество.
Куда исчез Чи? Свалился с обрыва? Какое это имеет значение?
В нескольких шагах от меня Ярун сдирал с себя шлем. Он еще ничего не понял; наверно, решил, что отказал защитный костюм.
Я повернула в его сторону Тугодум, все еще работающий в диапазоне рентгеновского излучения. Да, микрофон обвивался вокруг дыхательного горла Яруна. Теперь и до него дошло; он повернулся ко мне с выражением горького сожаления.
Дерьмо.
Они, должно быть, встроили имплантаты таким образом, чтобы те убили нас. Что активировало механизм? Какое‑то естественное излучение, генерируемое планетой? Или просто где‑то кто‑то повернул нужную ручку, отстучал на клавиатуре нужную команду, нажал нужную кнопку? Когда Хакви делал это, он знал, что произойдет? Или просто бездумно выполнял приказ?
Дерьмо.
Руки Яруна потянулись к горлу. Что это? Хочет вырвать микрофон? Без толку. На рентгенограмме было хорошо видно, что имплантат вживлен очень прочно, и вырвать его можно только вместе с глоткой.
Дерьмо. Ох, дерьмо. Ярун азбукой Морзе отстукивал сигнал SOS. Отстукивал на самом микрофоне. Устремив полный надежды взгляд в небо. Он не мог знать, продолжает ли микрофон выполнять свои функции, как не мог знать, известно ли вообще этим ослам на капитанском мостике о существовании азбуки Морзе; он просто пытался спасти наши жизни.
Дерьмо.
Я выстрелила в него из «станнера», и он рухнул, пытаясь обернуться в процессе движения, как будто хотел взглянуть на меня в последний раз.
Прочь, прочь эти мысли. Упав на колени рядом с ним, я перевернула весь рюкзак в поисках «аптечки».
Может, я сумею оставаться в сознании до тех пор, пока сделаю Яруну трахеотомию. Нужно вскрыть горло ниже того места, где вживлен микрофон, который душит его. Открыть новый доступ воздуху.
Мне уже приходилось делать трахеотомию — в Академии, на трупе. Не помню, какую оценку мне поставили.
Первый разрез должен быть вертикальным — меньше риска задеть важную вену или артерию. Сначала кровь брызнула фонтаном, но потом потекла медленно. Я надеялась, что это хороший знак.
Перед глазами все расплывалось. Плевать. Даже если и напортачу, какая разница?
Нет. Есть разница.
В «аптечке» имелась и трубка для трахеотомии, но слишком широкая. У кого хватит духу прорезать такую большую дыру в горле человека?
У меня хватило. Я это сделала.
Голова кружилась, перед глазами все плыло. Я достала из аптечки ампулу, в которой, как надеялась, было лекарство, способствующее свертыванию крови, и обрызгала им разрез.
«Ярун, не надо ненавидеть меня, — думала я. — Ужасно не хочу, чтобы меня ненавидели».
Потом мелькнула мысль: «Кажется, я отрубаюсь».
Ох, дерьмо.

ЧАСТЬ VI ПРОБУЖДЕНИЕ

БОРЬБА

Первые проблески сознания. Борьба. Борьба, все более яростная. Вперед. Вперед. Свет. Есть!

У‑У, ДЕРЬМО

В голове пульсировала боль.
Каждый глоток вызывал ощущение, будто разъяренный зверь царапает горло лапой. Сделав один глоток, я тут же испытывала потребность сделать второй; не верилось, что снова будет так же больно.
У‑у, дерьмо.
Я жива.

Я ЖИВА

Я лежала лицом вниз, по‑прежнему в защитном костюме, от которого воняло мочой и кое‑чем похуже, но на внутренней поверхности щитка мерцало голубое «НОРМА»: никаких разрывов в ткани костюма, и воздуха еще, по крайней мере, на час. И что особенно ценно, мониторы костюма считали, будто я в полном здравии.
Тупые мониторы. Сглотнув, я тут же пожалела об этом.
Я медленно встала на четвереньки. Отбрасываемая мною тень стала заметно длиннее; приближался закат. Мы высадились через час‑два после восхода, и, поскольку здесь уже наступила ранняя осень, я была без сознания девять или десять часов.
И все это время ничего не ела! До чего же мерзкая планета.
Спустя мгновенье меня точно ударило — пробудилась память. Я в панике поднялась и принялась оглядываться по сторонам.
Ярун исчез.

ПОИСКИ

Тугодум и «аптечка» все еще лежали там, где я выронила их. Скальпель… пустая ампула… даже трубка для подачи воздуха, которую, мне казалось, я вставила в горло Яруну. Все было на месте, кроме него самого. Пятна засохшей крови испещрили траву в том месте, где лежал мой напарник, но самого его нигде не было.
Чисто рефлекторно я похлопала по микрофону и позвала:
— Ярун! Ярун!
Звук получился странно глухим. Обычно в наушниках возникал отголосок обратной связи, слабое эхо моего голоса. На этот раз эхо отсутствовало.
Радио молчало. Обрыв связи.
Может, именно поэтому я осталась жива: чтобы задушить меня, потребовалось такое усилие, что имплантат «сдох». Во внеземном флоте выход из строя оборудования не был в новинку; Адмиралтейство заключало контракты на его поставку, руководствуясь прежде всего низкой стоимостью.
Однако все это не объясняло отсутствия Яруна. Если трахеотомия удалась, он мог очнуться раньше меня. Вытащил трубку и ушел? Только в том случае, если у него в голове помутилось. Что не исключено — парень ведь снял шлем, на протяжении нескольких часов дышал здешним воздухом… Времени больше чем достаточно, чтобы заболеть и впасть в бредовое состояние.
Проклятье! Сколько времени будет он бродить, прежде чем свалится с обрыва в озеро?
Сдерживая желание броситься бежать со всех ног, я подобрала Тугодум и медленно пошла к обрыву. Торопливостью не поможешь Яруну, в особенности если я сама свалюсь в озеро.
Вечерние тени мешали как следует разглядеть, есть ли что‑нибудь в кустах между мной и озером. Тугодум, однако, не показывал ничего теплокровного размером с человеческое тело ни на склоне утеса, ни на берегу внизу.
Я не позволяла себе даже думать о том, что тело моего напарника уже может не быть теплокровным.
Очень тщательно я обследовала местность вдоль края обрыва на расстоянии примерно сотни метров в обоих направлениях. Тугодум не показывал никаких признаков теплового излучения. Кроме того, почва на склоне представляла собой рыхлый, довольно влажный суглинок; если бы Ярун свалился с обрыва, то, катясь вниз, оставил бы заметный след.
Однако ничего похожего там не было.

ЯДОВИТЫЙ ПЛЮЩ

Можно было продолжить поиски вдоль края обрыва; однако оставалось еще ущелье, и мне хотелось осмотреть его до наступления темноты. А это будет нелегко — землю там покрывал толстый слой желто‑красных осенних листьев. Они все еще продолжали опадать, но я надеялась, что Тугодум обнаружит тело Яруна, даже если за нескольких часов его засыпало листьями.
Угасающие солнечные лучи плохо проникали сквозь древесные кроны. Стоя на краю ущелья, я могла рассмотреть бегущий по дну быстрый ручей, однако позади него все утопало в тени. Тугодум видел дальше, но не намного; его эффективность ограничивается сотней метров, а ущелье было шире. Чтобы увеличить зону охвата, следовало спуститься на дно и пойти вдоль ручья, сканируя обе стороны ущелья.
Я начала спускаться. Росший пятнами подлесок был высотой по щиколотку — только низкорослая зелень могла выжить в густой тени деревьев. Если опираться на сходство здешних растений с земными, можно было предположить, что под ногами у меня ядовитый плющ, но за все годы обучения мне так и не довелось узнать, как выглядит ядовитый плющ умеренной зоны. В Академии никому не приходило в голову, что я когда‑нибудь могу столкнуться с настоящей земной флорой.
Нет, я не попалась в ловушку убеждения, будто этот мир в точности как Земля. Деревья напоминали клены, здешние черви выглядели как земные черви, насекомые очень походили на пчел и бабочек, но из всего этого еще ничего не следовало.
Это был чужой мир. Враждебный чужой мир.

ИНФРАКРАСНАЯ АНОМАЛИЯ

Добравшись до берега ручья, я остановилась и проверила, нет ли в воде опасных животных. Нет, только маленькие рыбы, едва ли с мой большой палец и тонкие, как змейки; когда отражение моего белого костюма упало на воду, они бросились врассыпную. Я подняла Тугодум и начала медленно описывать им круг.
И, не сделав еще пол‑оборота, нашла то, что искала: яркое пятно теплового излучения размером с человека. Сидя на корточках, он как будто ковырялся в земле; я не понимала, что он делает, но страшно обрадовалась, увидев, что он движется. И закричала:
— Ярун! Ярун!
На экране Тугодума фигура резко вскинула голову и потом с огромным усилием принялась толкать, тянуть что‑то.
Зачем?
Внезапно охваченная страхом, я сунула Тугодум под мышку и бросилась бежать со всей возможной скоростью; только защитный костюм замедлял движение… как в ночном кошмаре, когда пытаешься, но никак не можешь убежать от чудовища.
Под деревьями собрались густые тени, однако в сумерках передо мной уже замаячил белый костюм.
Белый костюм. Белая, как снег, голова.
Адмирал Чи встал и быстро шагнул в мою сторону. Его лицо покраснело от напряжения. И он выглядел как человек, старающийся прикрыть что‑то собой.
— Рамос, — с нехарактерной для него мягкостью заговорил он, — рад видеть, что ты в конце концов очнулась…
Я без единого слова оттолкнула его. Он попытался схватить меня за руку и удержать, но это оказалось ему не по силам.
В нескольких шагах за его спиной на земле неподвижно лежал Ярун. Чи пытался затолкать его в дупло. Ноги Яруна уже находились внутри, но верхняя часть тела и голова были хорошо видны.
Руки висели как плети. Лицо в засохшей крови. На горле — разрез.
Он был мертв; в теле не осталось тепла, и Тугодум не заметил его.

РОКОВАЯ ОШИБКА

— Я убила его, — прошептала я. Адмирал молчал, — Ведь это я убила его?
— Ты хотела помочь, — пробормотал Чи. — Срочная трахеотомия, верно? И в горячке момента…
— Я убила его, потому что вскрывала горло, когда уже плохо видела. Если бы я просто оставила его в покое, может, имплантат Яруна вышел бы из строя, как и у меня.
— Вышел бы из строя! — воскликнул Чи. — Ты что, подумала… — он оборвал себя. — Да, конечно, вышел из строя. Тебе повезло.
Что он имел в виду? Да, это было чистое везенье, разве не так? Если только… Если только имплантат вовсе не предназначался для того, чтобы убить меня. Убить нас.
Я застонала, осознав истину. Конечно, у них и в мыслях не было расправиться с нами! Это стало бы нарушением одного из непоколебимых законов космических путешествий: на корабле не должно быть никакого смертоносного оружия. Лига Наций никогда не пропустила бы такое оружие, как бы его ни прятали.
— Имплантаты не должны были убивать нас, — сказала я, — а просто усыпить на некоторое время.
— У тебя не было времени обдумать все это, — резко ответил Чи. — Ты среагировала на аварийную ситуацию, вот и все.
— Я не среагировала на аварийную ситуацию… я убила своего напарника! — Мое лицо пылало. — И вы пытались скрыть доказательства этого, да? Запихнуть тело в дупло, чтобы я не нашла его. И что вы собирались сказать мне? Что его утащили хищники?
Молчание.
— Не знаю, — в конце концов ответил Чи. — Я просто подумал, что будет лучше, если ты не наткнешься… если ты не очнешься прямо рядом с ним.
— Прямо рядом с ним, — повторила я. — Лежа в траве. Где я убила его.
И я расплакалась.

АД

Ад — это когда плачешь внутри защитного костюма.
Мне хотелось закрыть лицо руками, но мешал шлем.
Из носа капало, но вытереться я не могла. По щекам неудержимо текли горячие слезы.
Я обхватила себя руками. Но с какой бы силой ни сжимала себя, прикосновения через плотный материал костюма не чувствовалось.
Одна, одна; я плакала в полном одиночестве, не в силах даже дотянуться до самой себя.

МОЙ ШЛЕМ

Постепенно слезы стихли; но не душевная боль. Из носа все еще текло, на губах ощущался привкус соли.
Чи обнял меня, пытаясь успокоить. Однако через костюм я не чувствовала и его прикосновения тоже.
Он бормотал что‑то бессмысленное.
— Откуда же тебе было знать… Ты плохо соображала… Не вини себя…
Глупости. Я оттолкнула его:
— Оставьте меня в покое!
Он уставился на меня. Мне ужасно хотелось отвернуться, и поэтому я посмотрела прямо ему в глаза.
— Рамос, — сказал он, — сними шлем и вытри нос, пока ни утонула в соплях.
— Я не могу снять шлем, — хлюпая носом, ответила я. — Здесь микробы.
— Сколько воздуха у тебя осталось? На час? На два? Тебе явно придется задержаться тут несколько дольше.
— Мне придется задержаться тут навсегда! — эти слова вырвались у меня прежде, чем я поняла, что говорю. — Теперь я убийца. Опасное неразумное существо. Такая же, как гринстрайдеры, о которых вы рассказывали… Неважно, в каком я была состоянии. Все равно должна была сообразить.
— Послушай, в горячке момента…
— Нет! Я должна была сообразить. Должна! Я не заслуживаю того, чтобы называться разумным существом, раз я так по‑идиотски убила своего напарника.
— Рамос…
— Никогда больше меня не выпустят в космос. Даже если бы прямо сейчас сюда прибыл спасательный корабль, он не увез бы меня с собой. Лига никогда не позволит мне покинуть Мелаквин. Они скажут, что я неразумное существо, и будут правы.
— Сними шлем, — приказал адмирал. — Я отказываюсь спорить с человеком, у которого все лицо в соплях.
В другое время и в другом месте я, может, и продолжала бы упрямиться. Стала бы изображать непреклонного разведчика, ни на шаг не отступающего от флотских правил, что бы там ни текло из носа. Однако сейчас моя сила воли дала трещину. Двумя движениями пальца я нажала на спусковую кнопку шлема и предохранительную задвижку. Еще пять секунд ушло на то, чтобы разъединилась внутренняя блокировка, и регулятор давления внутри выровнял его с наружным. Послышался хлопок — это шлем откинулся назад; я впервые в жизни вдохнула неземной воздух.
И без малейших колебаний рукавом вытерла нос.
— Хорошо, — улыбнулся Чи. — Значит, ты все‑таки не законченная идиотка.

МОГИЛА

Мы похоронили Яруна в дупле, который нашел для него Чи, — лучшего способа не смогли придумать. У меня в рюкзаке была маленькая лопатка, но она годилась только для взятия образцов почвы, никак не для того, чтобы рыть могилу. На то, чтобы выкопать яму нужного размера, ушли бы часы, и все это время рядом лежало бы тело моего напарника с развороченным горлом. Это было выше моих сил.
Тем более что адмирал работать не мог. Силы покинули его — лицо потемнело, дышал он с трудом, как будто через силу. Прислонившись к дереву, он сидел, устало наблюдая, пока я заталкивала Яруна в дупло.
Запихивала его беспомощное тело внутрь, туда, где по заплесневелой поверхности дерева суетились муравьи. Ноздри щекотал смешанный запах гнилого дерева, крови и моего собственного пота.
Под конец мне пришла в голову мысль надеть на Яруна свой шлем, полностью запечатать его, чтобы пожиратели падали не унюхали запах разлагающегося человеческого тела. Запихнув наконец труп, уже почти в темноте, я засыпала вход в дупло мертвыми листьями.
Когда все было кончено — когда я сделала то, что должна и что могла сделать, — я отвернулась, и меня вырвало.
— Вот что значит этот треклятый расходный материал, — я вытерла рот. — Вот что это на самом деле значит.

НЕПОГРЕШИМЫЙ РАСЧЕТ ВРЕМЕНИ

Когда мы возвращались к месту высадки, Чи обхватил меня рукой. Я подумала, что он снова сделал это с целью успокоить меня; однако ему просто требовалась поддержка.
— Не следовало вам так далеко тащить его, — сказала я.
— В тот момент мне показалось, что это неплохая идея, — ответил он. — Ничего лучше я придумать не смог.
— Это отняло у вас слишком много сил. Адмирал пожал плечами:
— По крайней мере, было чем заняться. Я очнулся за несколько часов до тебя.
— Вы тоже отключились? Почему? У вас же не было имплантата?
— Наверно, они что‑то внедрили в меня еще раньше, — ответил он. — Может, с пищей на «Золотистом кедре». Какая‑нибудь маленькая такая радиоуправляемая капсула, не больше крупинки соли. Высший совет обожает разрабатывать подобную чепуху. Этим ублюдкам без игрушек жизнь не в жизнь; и раз Лига Наций запрещает создавать оружие, они вместо этого придумывают всякую несмертельную дребедень. В тот самый момент, когда они привели в действие твой горловой имплантат, меня они погрузили в сон.
— М‑м‑м…
Конечно, Адмиралтейству требовалось, чтобы все мы отключились одновременно; иначе последовал бы призыв о помощи… требование спасти. Откровенно не откликнуться на сигнал «помогите» «Палисандр» не мог, однако на тот случай, если связь со всеми нами оборвалась бы в одно и то же время, существовала совершенно определенная, четкая и ясная политика флота. Не посылать новых людей в район, где присутствует неизвестная опасность. Доложить о ситуации и предоставить начальству принимать решение.
Нашему замечательному, великодушному начальству.
Чи камнем повис на мне.
— Знаешь, Рамос, оказавшись здесь, я думаю о множестве вещей. О старых временах, — он вздрогнул. — Может, Совет прав, что так обошелся со мной. Память меня нередко подводит — по большей части, устраивая спектакль, я делаю это потому, что внезапно забываю, кто я такой. Не в том смысле, что я забываю свое имя, просто не помню… множество важных вещей из прошлого. Понимаешь? Иногда воспоминания просто исчезают из головы, а иногда они там, на месте, но исчезает… мужество.
— Мужество?
Я подумала: «При чем тут это?»
— Трудно признаваться в прошлых… неудачах. Постыдных капитуляциях. Ситуациях, когда следовало быть умнее, или храбрее, или…
Он споткнулся о заваленный листьями корень. Я удержала его от падения, но это потребовало немало усилий — сам он и не подумал помочь себе.
— С вами все в порядке? — спросила я. Молчание.
Меня пронзила одна мысль.
— Когда вы в последний раз принимали «таблетку молодости»?
— Две недели назад, Рамос. Что‑что, а точно рассчитывать время Совет умеет.
— Дерьмо.
— Ох, дерьмо, — поправил он меня.
В возрасте Чи две недели — самый долгий срок, который можно протянуть без этих таблеток, плюс к тому же гадость, которую ему подсунули, чтобы он отключился, и то обстоятельство, что он потратил последние силы, отволакивая подальше Яруна.
— Как они могли так поступить с вами! — взорвалась я. — Отправить вас сюда в таком состоянии… простите, но это смертный приговор.
— Лига не позволяет убивать открыто, — адмирал пожал плечами, — но они допускают существование концепции, согласно которой организму нужно дать умереть, когда его время пришло. Очевидно, в этом вопросе Лига позволяет Совету выходить сухим из воды. Иначе Мелаквин не прослужил бы так долго местом, куда выбрасывают престарелых адмиралов.
— И вот теперь вы здесь…
— Да — но ненадолго, — его рука коснулась моих волос. — Прости, что покидаю тебя одну‑одинешеньку.
— Я выживу.
— Уж постарайся, — адмирал серьезно посмотрел на меня. — Постарайся.
— Думаете, я собираюсь покончить с собой? Это невозможно… Я так запрограммирована, что это невозможно. В ранние годы существования корпуса разведчиков процент самоубийств был слишком вы сок. А что тут удивительного? Разведчики впадают в депрессию, потому что они уродцы, которых никто не любит, потому что нормальные космонавты сторонятся их — расходного материала вроде туалетной бумаги. Ну, Адмиралтейство решило, что должно защитить свои капиталовложения, и нас начали программировать на недопущение даже самой мысли о самоубийстве. Это дает гарантию, что, если мы умрем во время выполнения своей миссии, это происходит не по нашей воле, а исключительно в силу сложившихся обстоятельств.
— Знаю я, что вас программируют, — вздохнул Чи. — И знаю людей, сумевших преодолеть свое программирование. Может, не при первой попытке и не при второй, но в конце концов можно прорваться сквозь ментальную блокировку. Решимость — очень действенная штука. Но я хочу, чтобы ты решила выжить, а не умереть.
— Зачем? Потому что выжить — лучший способ отомстить?
— Нет. Лучший способ отомстить — это вернуться на новую Землю и засунуть злодеяния Совета ему в глотку.
— Я убийца. Я не смогу покинуть Мелаквин.
— Черт побери, Рамос! — взревел Чи. — Я понимаю, тебя гложет чувство вины, но ты не…
В этот момент у него и случился удар.

МО…

Мы уже почти добрались до края ущелья — еще несколько шагов, и деревья расступались, открывая дорогу на луг, где мы приземлились. На западе горели последние желтые лучи солнца, тонущего в фиолетовых сумерках.
Чи обмяк, словно туша, соскользнул с моего плеча и упал на мертвые листья. Зрелище гаснущего дня настолько увлекло меня, что я не успела подхватить его.
— Мо… — пробормотал он, уткнувшись лицом в листья. — Мо…
Я тут лее опустилась на колени и перевернула его. Левая сторона лица уже помертвела. В Академии я получила медицинское образование на уровне фельдшера, но тогда для меня это были просто слова: Потеря контроля над одной стороной тела — бесспорный симптом удара. Однако теперь это был не просто симптом; это случилось с человеком, лежавшим у меня на руках.
Правая половина лица — это еще был Чи. Левая половина — необитаемая плоть, подчиняющаяся только законам гравитации.
— Мо… — настойчиво повторил он, правой рукой вцепившись в мое предплечье. — Мо!

ПОСЛЕДНЕЕ ЖЕЛАНИЕ

— Адмирал, — сказала я, — постарайтесь успокоиться. Может, в «аптечке» найдется что‑нибудь…
Он шлепнул меня ладонью по рту… неуклюжий, неловкий удар, который мог бы причинить боль, если бы у Чи остались хоть какие‑то силы.
— Мо! — закричал он. — Мо‑о‑о‑о!
Я отклонилась назад, достаточно далеко, чтобы увернуться от его руки. Она безвольно упала ему на грудь.
— Адмирал Чи, — я изо всех сил старалась держать себя в руках, — у вас случился удар. Поражена левая сторона и, значит, пострадала правая доля мозга. У большинства людей речевые центры в другой доле. Поэтому если вы расслабитесь, то, скорее всего сможете говорить. — Я не знала, правда ли это, просто бормотала первое, что пришло в голову. — Вообразите, будто говорите правой половиной рта. Может, тогда вам удастся сконцентрироваться.
— Моу… Мо‑о‑о‑о… — он послушался меня, кривя от усилий губы. — Моа…
— Мох? — попыталась угадать я. — Мошки? Может, вы вспоминаете свою мать?
Его рука снова шлепнула меня по рту. Не сделай он этого, я и сама смолкла бы, высказав еще одно‑два предположения; больше ничего не приходило в голову. Да и времени отгадывать загадки не было. Передо мной лежал человек, только что перенесший удар, а ближайший медицинский центр находился в тридцати световых годах отсюда. Это было скверно само по себе, но что еще хуже — действие «таблеток молодости» заканчивалось. И что я могла сделать?
— Мо‑о‑о…
Адмирал вскинул руку. Сначала она вроде бы была направлена в сторону ущелья. Однако потом рука конвульсивно дернулась и указала совсем в другую сторону, на озеро. Озеро? Может, быстро сдающий позиции мозг решил, что это море?
— Море? Правильно? Вы хотите, чтобы я похоронила вас в море?
Его тело обмякло. То ли адмирал расслабился, потому что я угадала, то ли просто уходили последние силы. Пальцы, сжимающие мое предплечье, соскользнули, и Чи снова откинулся на устланную листьями землю.
Один лист опустился на его лицо, прикрыв нос и глаза. Старик даже не шевельнулся.

ВОТ ЧТО ЗНАЧИТ РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ

Агония длилась час.
Я сидела, положив его голову себе на колени и гладя рукой волосы. Время от времени веки Чи подрагивали и приподнимались, но не думаю, что он видел что‑нибудь. Иногда лицо искажала гримаса, изо рта вырывалось нечто среднее между ворчаньем и хрюканьем; потом лицо окончательно расслабилось, стало спокойным.
Время от времени с помощью Тугодума я проверяла, жив ли еще старик. В конце концов прибор показал отсутствие в мозгу всякой электромагнитной активности.
Его смерть не была такой жестокой, как у гибнущих на чужих планетах разведчиков… как у Яруна.
Чтобы не сосредотачиваться на этом, я задумалась: почему для адмирала было так важно, чтобы его похоронили в море — если он хотел именно этого. Я знала, что некоторые религиозные течения — современный баптизм, например — придают этому факту большое значение, называя это «возвратом к нашей общей матери». Может, Чи принадлежал к одной из этих конфессий? Или вел свое происхождение с какого‑нибудь покрытого океанами и морями мира и поэтому хотел, чтобы его последним пристанищем стала вода?
Этого я никогда не узнаю.
Никогда не узнаю, почему он просил похоронить его в море — или пытался сказать что‑то совсем другое и умер, огорченный, что я так и не сумела понять его последние слова.
Я все гладила и гладила его волосы.
— Вот что значит расходный материал, — шептала я снова и снова.
И потом потащила тело к озеру.

ЧАСТЬ VII ВОСХОД ЛУНЫ

ЛУНЫ

Я стояла на краю обрыва и смотрела на воду. На чистом небе сверкали звезды; в юго‑восточном направлении над горизонтом взошла большая белая луна.
Луна по цвету была в точности как на Старой Земле — древняя, меланхоличная.
Мне нравятся белые луны — они оказывают смягчающее воздействие на свои планеты. Если над миром висит красная луна, ночью тебя обязательно посещают кошмары, ты сражаешься во сне до самого утра; если луна на планете зеленоватая, люди начинают скулить и жаловаться, чересчур остро реагируя на мелкие обиды. Что касается голубых лун, то я видела лишь одну в небе над Ситсем, планетой, куда всех курсантов посылали, чтобы проверить реакцию на прививки, которые, по общему убеждению, были совершенно бессмысленны. Ради чистоты эксперимента следовало воздерживаться от любых медикаментов, в результате мои воспоминания о Ситсе ассоциируются исключительно с жуткими менструальными коликами, поскольку я не имела возможности прибегнуть к помощи обычных обезболивающих средств.
Кстати, а сколько этих самых средств имеется в моей «аптечке»? Как бы там ни было, их точно не хватит, если мне суждено провести на Мелаквине всю жизнь. Когда у меня следующая менструация? Через двенадцать дней — если стресс последних часов не нарушит химию организма, что весьма вероятно.
Внезапно луна в небе показалась мне более зловещей, чем была на самом деле.
Тем не менее это была белая луна, что уже само по себе хорошо — эти ночные светила нейтральны и официальны. Люди, рожденные под белой луной, умеют молчать, не испытывая потребности без конца чесать языком.
Хотя, если уж на то пошло, люди, по большей части, рождаются не под лунами, а под крышами. И проживают свою жизнь тоже под крышами, по вечерам задергивая занавески из опасения, что сияние луны может подействовать им на нервы.
Мне нравится лунный свет. Даже если он не белый.
Лунный свет милосерднее солнечного — когда смотришься в зеркало.

ВНИЗ С ОБРЫВА

У моих ног лежало тело Чи. Я пристегнула его шлем на место, чтобы за воротник не попали жучки и трава, пока я тащу тело по лугу. Нужно ли снова снять шлем, прежде чем столкнуть Чи в озеро? Если похороны в море — религиозный обряд, может, важно, чтобы тело вступало в непосредственный контакт с водой. (И следовательно, с рыбами, которые будут обгрызать плоть, а потом плавать во мраке обглоданной грудной клетки, точно между веточками коралла.)
«Глупо, Фестина, тянуть дальше, — упрекнула я себя. — Прояви твердость и сделай то, что должна».
Я оторвала взгляд от луны и потащила адмирала вниз по склону. Чтобы не упасть, приходилось хвататься за траву.
Лопух. Крапива. Чертополох.
Мне не нравилось, что вокруг растет так много колючек, однако костюм был прочный, точно кольчуга, устойчивый к любому внешнему воздействию. Чи был защищен, я была защищена, и сила тяжести работала на нас; поэтому мы продолжали спуск по склону утеса — я на своих ногах, волоча адмирала, лежащего на спине головой вперед.
Одновременно я тащила и Тугодум: пусть даже с некоторым опозданием, он все же способен подать сигнал тревоги, а это лучше, чем ничего. Теперь у меня нет напарника и некому прикрывать мне спину.
Когда спуск окончился, трава внезапно уступила место узкой полосе берега, усеянной кусками дерева, раковинами моллюсков и полусгнившей рыбой. Запах бил в нос, поскольку здесь, под прикрытием высокого обрывистого берега, ветер совсем не ощущался. На берегу океана или моря пахнет солью; а вот на берегу пресного водоема…
Поскольку адмирал был здесь в безопасности, я позволила себе немного отдохнуть, сидя на прибитом к берегу бревне: восстановить дыхание, прислушаться к плеску волн, обдумать, застегивать на Чи шлем или нет. В шлеме он будет держаться на поверхности — воздух внутри костюма не даст ему утонуть, защищая жизнь, которая уже угасла. В этом случае его быстро прибьет к берегу. Наверно, следует снять шлем и засунуть внутрь костюма камни, чтобы тело погрузилось.
Это то, чего он для себя пожелал бы? Или нет? Я не знала. Ужасно не хотелось принимать решение.
Может, я просидела бы на бревне еще очень долго, если бы из озера не всплыл стеклянный гроб.

СТЕКЛО

В лунном свете было видно, что гроб поднимается медленно и во все стороны от него по воде расходится рябь. Его поверхность, блестящую, точно зеркало, усеивали капли и струйки воды; от их сверкания невозможно было разглядеть, что находится внутри. Точно лебедь, он плавно заскользил по воде и остановился, уткнувшись в берег всего в двадцати метрах от меня.
Я задержала дыхание; гроб открылся. Женщина, лежащая в нем лицом вниз, поднялась и вышла на песок.
Обнаженная женщина, прозрачная и бесцветная, сквозь нее можно было видеть слегка искаженный стеклом берег.
Она была моего роста, но выглядела словно статуэтка «арт деко» . Все в ее облике казалось приглаженным и стилизованным — длинные ноги, стройное туловище, лицо с высокими скулами. Волосы на самом деле выглядели не как волосы, а лишь как намек на них: гладкая стеклянная копна, не распадающаяся на отдельные пряди. Это в равной степени относилось и к искусной имитации волос на лобке — ничего столь приземленного, как настоящие гениталии.
Что она здесь делала? Как могла столько очевидно нереальная женщина существовать на планете с самыми настоящими червями, бабочками и зуйками? Она не принадлежала этому миру, и это вызывало острое ощущение тревоги.
Чужая — и такая прекрасная, что это заставило меня устыдиться недостатков собственной внешности.
Женщина шла по песку, как ходило бы стекло, если бы могло ходить, — плавно, сильно, смело. Мышцы рук и ног совершали отточенные и в то же время мягкие движения; может, то, из чего она была сделана, и напоминало стекло, но хрупким оно не выглядело. По‑видимому, не заметив меня, она повернулась к гробу и прокричала что‑то звучным низким голосом. Слова были на языке, которого я никогда не слышала, но, по всей видимости, послужили командой, и крышка бесшумно закрылась.
Именно в этот момент Тугодум наконец заметил женщину. В тишине ночи зазвучал сигнал тревоги: «Би‑ип, би‑ип, би‑ип!»
Женщина повернула голову и… увидела меня. Свет полной луны позволял разглядеть, как она распахнула глаза и открыла рот.
— Приветствую тебя, — сказала я, выключая Тугодум. — Я разумное существо, принадлежащее к Лиге Наций. Прошу тебя проявить ко мне гостеприимство.
С криком ужаса женщина отвернулась от меня и бросилась к своему гробу.

ПОГРУЖЕНИЕ

Когда женщина добралась до него, крышка была по‑прежнему закрыта. Это не остановило ее — незнакомка забралась наверх и принялась колотить по зеркальной поверхности. Стеклянные кулаки с резким звоном ударяли по стеклянной крышке, но гроб не открывался, несмотря на все усилия. Он медленно скользил по воде, и женщина вцепилась в него, выкрикивая непонятные мне слова, о смысле которых тем не менее было нетрудно догадаться: «Спасите! Спасите! Монстр!» Как еще она могла среагировать на чужестранку с фиолетово‑красным пятном на лице, одетую во что‑то белое и громоздкое? Гроб по‑прежнему не обращал внимания на ее крики, со все возрастающей скоростью он удалялся от берега, оставляя за собой сноп брызг.
Мокрые стеклянные пальцы цеплялись за мокрую стеклянную крышку, однако поверхность гроба была слишком гладкой, чтобы удержаться на ней; и когда гроб начал погружаться, усилившийся натиск воды оторвал от него женщину. Кашляя, отплевываясь, она начала… тонуть.
— Проклятье, — пробормотала я.
Умеет ли она плавать? Может ли дышать под водой? Да и нуждается ли вообще в том, чтобы дышать? Если она и в самом деле из стекла, то пойдет ко дну, точно якорь.
— Черт побери!
Но я знала, что никуда не денусь — придется заняться спасением на водах.

АВАРИЙНАЯ РАЗБЛОКИРОВКА КОСТЮМА

Спасать ее в костюме означало верную гибель: вследствие отсутствия шлема он моментально наполнится водой и потащит меня вниз. Изрыгая проклятия, я сунула большие пальцы под одинаковые клапаны, защищающие кнопки аварийной разблокировки, и с силой нажала на них. Этого мне прежде делать не приходилось — нас обучали с помощью деактивированного снаряжения, чтобы избежать порчи ценного имущества. Сейчас, однако, костюм работал и оставался в таком состоянии еще ровно две секунды; этого времени хватило, чтобы пошире расставить ноги и вскинуть над головой руки.
Потом костюм сорвало с моего тела.
Распадаясь на части, он разошелся вдоль швов, которые можно было разглядеть разве что в микро скоп. Перчатки взлетели в небо, рукава отогнулись, словно банановые шкурки, оторвались на уровне плеч и разлетелись на клочки, унесенные силой взрыва. В нагрудной пластине имелся собственный запас взрывчатки, достаточно мощный, чтобы передняя половина костюма отлетела на расстояние пяти шагов передо мной, а задняя ушла в склон за моей спиной на глубину сантиметров в пять. Промежность освободилась относительно спокойно — мужчины, разрабатывающие защитный костюм, видимо, очень беспокоились о безопасности именно этого, самого ценного участка своего тела — что вполне компенсировалось взрывом, в результате которого штаны превратились в конфетти, засыпавшее побережье в радиусе десяти метров. Я осталась лишь в белых ботинках по колено и пропотевшем хлопчатобумажном белье, предназначенном защищать от потертостей.
— М‑м‑м… — вырвалось у меня. Все посторонние мысли вылетели из головы; ничего удивительного, если с тебя одним махом срывает всю одежду. — М‑м‑м… М‑м‑м‑м… — и ты остаешься стоять на залитом лунным светом берегу почти что в чем мать родила. — Ничего себе!
Некоторые клочки костюма упали на труп адмирала Чи. И я вспомнила о женщине, может, и в самом деле из тяжелого стекла, с головой ушедшей под воду.
Хватит с меня трупов. Нужно сделать все, чтобы не появился еще один.

СПАСЕНИЕ НА ВОДАХ

Застегнув ремень Тугодума на плече, я подбежала к озеру, подпрыгнула и нырнула, стараясь использовать накопленную инерцию. Для женщины, вырос шей во влажных тропиках Агуы, вода здесь была, мягко говоря, прохладная. Не сомневаюсь, Ярун заявил бы, что ее температура очень даже подходящая для купания, но не надо забывать — озеро находилось на 41‑м градусе северной широты, и сейчас стояла середина осени. К счастью, мышцы не свело от холода; тем не менее я чувствовала, что тело покрылось гусиной кожей, и должна была стискивать зубы, чтобы они не выбивали дробь.
От стеклянного гроба осталась лишь воронка на поверхности воды. Прежде чем он исчез совсем, я постаралась оценить разницу между его положением сейчас и местом, где он был, когда женщина соскользнула с него. Далеко я от нее, близко? Вода между тем уже сомкнулась над моей головой. Стараясь не думать о подводных течениях, акулах и водяных паразитах, я сдернула с плеча Тугодум и повела им вокруг' себя. Визуальное сканирование было бы пустой тратой времени: вода темная, цель прозрачная. Я переключила прибор на поиски тепла, хотя никакой уверенности, что незнакомка — существо теплокровное, у меня не было. Кто знает, есть ли кровь в стекле вообще? Однако если ее метаболизм подстроен хотя бы под температуру воздуха, она должна быть теплее холодной воды вокруг. Тугодум найдет ее, если она находится в радиусе десяти метров.
Экран замерцал, и тут лее на нем возникло что‑то прямо подо мной — живое, близкое и движущееся. Сердце подскочило от страха, и только потом до меня дошло, что я вижу собственные ноги. Ох! Наклонив сканер наружу, я начала описывать медленный круг… стараясь не думать о том, как совсем недавно делала то же самое в поисках Яруна.
— Где ты? — бормотала я. — Ну же, давай…
На дне проступило яркое пятно, всего в нескольких метрах от меня. Осторожно, осторожно… Спустя несколько мгновений Тугодум уже собрал достаточно информации, чтобы изображение приобрело форму человека, тщетно молотящего руками и ногами.
Отлично. Просто замечательно.
Повесь Тугодум на плечо.
Сделай глубокий вдох.
Ныряй.
Даже несмотря на то, что я знала, где она находится, найти прозрачную женщину в черной, как ночь, воде оказалось нелегко. Я вслепую шарила руками, по крайней мере, секунд десять, прежде чем нащупала ее: гладкая кожа, теплая, но алмазно‑твердая. Не успев догадаться, какой ее части коснулась, я получила удар рукой, тут же вцепившейся мне в волосы. Она чуть не вырвала у меня целую прядь!
Мы какое‑то время боролись — женщина, ничего не соображающая из‑за страха утонуть, и я, пытающаяся ухватить ее, чтобы вытащить. Преимущества в этом «поединке» не имели ни та, ни другая сторона. С одной стороны, разведчиков обучают технике спасения утопающих, а я к тому же занималась боевыми искусствами; с другой — женщина была сильнее, и ею владело отчаяние. Когда она, молотя руками, угодила мне в живот, это было все равно что получить удар молота — если бы вода не замедляла ее движения, она могла бы вышибить из меня дух.
То обстоятельство, что ее кожа была скользкой, давало мне возможность вырываться, когда ей удавалось схватить меня, но и она ускользала от меня всякий раз, когда я пыталась взять ее на буксир. Мое единственное преимущество состояло в том, что женщина находилась под водой дольше меня, и время от времени мне удавалось всплывать и глотать воздуха. Во время этих коротких пауз я не боялась потерять незнакомку — меня, в отличие от нее, разглядеть не составляло труда, поэтому стоило мне снова погрузиться, как она тут же вцеплялась в меня.
Мало‑помалу женщина слабела. В конце концов мне удалось обхватить ее рукой за шею, мы вынырнули и обе принялись жадно глотать воздух, отфыркиваясь и отплевываясь. Я потащила ее на мелководье и отпустила только неподалеку от берега. Мы рухнули на песок, наполовину еще в воде, наполовину уже на суше, опираясь на локти и жадно вдыхая воздух.
Уголком глаза я изучала ее: тонкая, изящная — даже когда она откашливала воду. За спиной женщины лежало выброшенное на берег бревно, и я видела его сквозь нее; кроме глаз, прозрачным было все. Когда она повернулась ко мне, я увидела, что они блестят, точно зеркальные.
— Ты не понимаешь меня, — сказала я, — но волноваться у тебя нет причин. Я спасла тебя, так? Я не хочу причинить тебе вреда.
Некоторое время незнакомка пристально разглядывала меня, а потом опустила голову на песок и, глядя на меня, забормотала:
— Проклятые разведчики, всегда одно и то же: «Приветствую, приветствую, я не хочу причинить вам вреда». От вас только одни неприятности. Убирайся отсюда! Убирайся немедленно.
И она прикрыла глаза рукой.

ЧАСТЬ VIII ЗНАКОМСТВО

ПОТРЯСЕНИЕ И ОБИДА

Не замешкавшись ни на долю секунды, я откатилась от нее в сторону, вскочила на ноги и приняла боевую стойку. Все это делалось почти на уровне подсознания — меня запрограммировали на такую реакцию. Это была часть проводимого Академией эксперимента. В ситуации полного шока, когда сознание слишком потрясено, чтобы принимать рациональное решение, одних разведчиков обучали занимать агрессивную позицию, вторых — оставаться пассивными, а третьих — просто замирать в том положении, в каком они оказались, когда все произошло. Флот хотел выяснить, какой из этих трех видов поведения сулит более надежную перспективу выжить. Кстати, никто не рассказал разведчикам, каков был результат этого эксперимента — и был ли он вообще.
Я заставила себя — и это потребовало от меня определенных усилий — опустить кулаки. Женщина по‑прежнему прикрывала глаза рукой. Может, она вообще не заметила моей реакции? Хотя… если я могла видеть сквозь нее, почему она не могла видеть сквозь себя? Вглядевшись в стеклянную ладонь, я обнаружила, что веки у нее непрозрачные, серебристые, плотно закрыты и трепещут.
— Ты уже встречалась с разведчиками, — заговорила я спустя некоторое время. — Откуда еще ты могла узнать мой язык? За последние сорок лет сюда отправили несколько десятков разведчиков, и нет ничего невероятного в том, что кто‑то из них высадился в этом регионе. Но что плохого они тебе сделали? Каким образом они… так тебя обидели?
Незнакомка открыла глаза и оперлась на локоть, чтобы лучше видеть меня; но встречаться со мной взглядом не стала.
— Они обидели меня. Проклятые разведчики.
— Они причинили тебе боль? — я опустилась на колени, чтобы не нависать над ней. — Если «да», наверное, это был несчастный случай. Разведчики запрограммированы… Разведчиков специально обучают не причинять людям вреда.
— Да, — сказала женщина, — их много чему обучают. — На этот раз она на мгновение встретилась со мной взглядом, но тут же отвела свой. — Разведчики много чего знают, но все это глупости!
Я смотрела на нее, не зная, как понимать услышанное. Она выглядела взрослой женщиной, слегка за двадцать; однако говорила, словно ребенок. Может потому, что плохо знает наш язык?
— Мне очень жаль, — спокойным тоном начала я, — что другие разведчики обидели тебя. Постараюсь не делать ничего подобного.
— Проклятые разведчики, — она отвернулась, подтянула колени к груди и обхватила их руками. — У тебя такое безобразное лицо.
— Знаю, — я постаралась внушить себе, что разговариваю с угрюмой пятилетней девочкой. — И при дневном свете я выгляжу еще хуже.
— Почему проклятые разведчики летают повсюду, раз они такие безобразные? Другим людям не нравится видеть безобразные вещи. — Она сделала глубокий вдох, как бы сдерживая рыдания. — Проклятые разведчики должны просто сидеть дома.
— Ничего не имею против, — пробормотала я и добавила громко: — Если хочешь, я уйду.
— Почему другой разведчик такой глупый? — спросила она, игнорируя мои слова.
— Что?
— Он просто лежит и все. Не разговаривает. Считает, что он умнее меня?
Я совсем забыла о Чи. Его тело лежало неподалеку, и защитный костюм поблескивал в лунном свете.
— Другой разведчик мертв, — ответила я. — Он был очень, очень стар и совсем недавно…
— Он не мертв! — внезапно женщина вскочила, в ярости сжимая кулаки. — Нет, проклятые разведчики не могут умереть!
Она метнулась к трупу Чи и ударила его ногой в бок.

ПЕЧАЛЬ

Мой наставник кунг фу сказал бы, что этот удар продемонстрировал необычное строение ее ноги — если бы я нанесла такой удар по защитному костюму, то сломала бы палец на ноге, сила его была такова, что тело сдвинулось на несколько сантиметров, а в материале костюма появилась вмятина.
Стеклянная женщина не выказывала никаких признаков того, что ей больно, и снова занесла ногу.
— Спишь? — кричала она, обращаясь к покойнику. — Просыпайся! Просыпайся!
Я сделала шаг вперед с намерением остановить ее, но потом сдержалась. Теперь Чи от ее нападения не убудет; и если существует загробная жизнь, адмирал наверняка веселится, глядя, как прекрасная нагая чужеземка пытается разбудить его труп. Нанеся еще три удара, правда, уже не причинивших вреда костюму, женщина упала на колени прямо на грудь адмиралу и заорала ему в лицо:
— Просыпайся! Просыпайся!
Сначала она трясла его за плечи, потом принялась с грохотом колотить по шлему с боков. Так продолжалось минуты две, потом женщина с недоумевающим видом повернулась ко мне:
— Он не слышит меня из‑за этой скорлупы.
— Он не слышит тебя, — согласилась я, — но не из‑за костюма.
— Не говори, что он умер! — Она снова заколотила по шлему кулаком.
— Подожди, — не выдержала я. — Подожди! Опустившись на колени рядом с головой Чи, я нащупывала застежки его шлема. После длительного пребывания в холодной воде пальцы двигались неуклюже.
Мы почти соприкасались телами со стеклянной женщиной, и я чувствовала ее тепло. Едва шлем был снят, она протянула руку и ущипнула Чи за щеку. Реакции, естественно, не последовало; она потрясла его за подбородок, потянула за ухо. Я осторожно отвела ее руку от трупа.
— Он мертв. На самом деле. Поколебавшись, женщина приподняла Чи веко — зрачок не реагировал. Она резко отдернула руку.
— Он действительно мертв? — спросила она.
— Да.
— Разведчики могут умирать?
— Что поделать.
Она посмотрела на меня так напряженно, что я едва не поежилась под ее взглядом.
— И ты можешь умереть?
— Насколько мне известно. Хотя я не тороплюсь проверить это утверждение на практике.
Незнакомка всматривалась в мое лицо, как бы рассчитывая обнаружить признаки того, что я лгу; потом ее блестящие глаза сместились в сторону. Спустя некоторое время она сказала:
— Я очень огорчена.
— И я тоже.

ВЕСЛО

— Перед смертью мой друг попросил меня опустить его тело в озеро, — сказала я.
— Да. Мы спрячем его в озере. Используем камни, чтобы он не всплыл; там он будет в безопасности.
Хотелось бы знать, какой смысл она вкладывает в слова «спрячем его в озере», что имеет в виду, говоря о «безопасности», почему способность умирать так много значит для нее. На ум приходило то одно объяснение, то другое, но я отбросила их — разведчикам не следует торопиться с выводами.
Мы начали собирать камни — по большей части, гальку, поскольку ни на берегу, ни на склоне крупных камней почти не было. Я засовывала те, что собрала, в карманы Чи, а женщина прямо внутрь костюма. Она клала их по одному, бережно, почти нежно, что‑то шепча при этом. Лицо у нее было такое сосредоточенное, что я сочла за лучшее не вмешиваться.
Я не сразу сообразила, что она обращается ко мне:
— Меня зовут Весло. Весло — это приспособление, которое используется для продвижения судна.
— Рада познакомиться, Весло, — со всей серьезностью ответила я. — Меня зовут Фестина Рамос, предпочитаю, когда называют просто Фестиной. Моя мать говорила, что это означает «счастливая».
Ты должна быть счастлива, Фестина. У тебя есть все, о чем маленькая девочка может мечтать. Почему ты все время напускаешь на себя такой несчастный вид?
— Твоя мать… Женщина, которая тебя родила?
— Да.
— А ты родила ребенка, Фестина?
— Нет.
— Но когда‑нибудь родишь?
— Нет. Я — нет.
— Почему? Разве это неинтересно — иметь ребенка, который вышел из тебя?
— Наверно, интересно.
— И поскольку этот мужчина… умер, — продолжала Весло, кивнув на Чи, — разве ты не должна создать нового разведчика, чтобы заменить его?
— Это не так просто.
Она смотрела на меня, ожидая объяснений. Я покачала головой, чувствуя себя слишком усталой, чтобы вдаваться в детали. Разве она поймет, если я скажу, что женщине, которая служит на флоте, перевязывают трубы? По требованию может быть сделана и обратная операция, но только после десяти лет действительной службы; однако здесь, на Мелаквине, мне вряд ли удастся найти хирурга, который выполнит эту задачу. Значит, дети — это не для меня. Может, со временем, когда угаснет боль от гибели Яруна и Чи, я и задумаюсь, каково это — остаться бесплодной навсегда.
Так и не дождавшись ответа, Весло решила удовлетвориться собственными объяснениями:
— О, ты же не можешь родить ребенка прямо здесь и сейчас. Для этого нужен мужчина, который даст тебе свой сок.
— Да, без этого нельзя.
Весло замолчала. Застегнув карман адмирала, я подняла на нее взгляд. Серебристые веки были опущены.
— Я знаю такого мужчину, — прошептала она.
— Да?
— Я знаю разведчика‑мужчину, — она открыла глаза. — Я не видела его три года, но уверена — он еще в состоянии дать свой сок любой женщине.
В ее словах чувствовалась горечь.
— Ох! — вырвалось у меня. — Ох, Весло! Внезапно я поняла, почему она сказала: «Проклятые разведчики».
— Что это был за мужчина? — спросила я. Она снова закрыла глаза.
— Разведчик I класса Ламинир Джелка.

МОЕ СЕРДЦЕ

Джелка.
Ламинир Джелка.
Я слышала, что несколько лет назад он ушел в «Ох, дерьмо», — никаких официальных подтверждений, только слухи. Можно было бы догадаться, что существует единственное место, где можно исчезнуть так, чтобы в архивах не осталось никаких записей.
Джелка здесь, на Мелаквине. И не просто на этой планете — он где‑то неподалеку. Он приземлился не на другом континенте, не на изолированном острове; он здесь. По крайней мере, был здесь три года назад. Как далеко он забрел с тех пор?
Сердце заколотилось, хотя я понимала, что это глупо. Я едва знала Джелку — после той ночи, когда мы оттаскивали Тобита к нему на квартиру, у нас было всего два свидания. Очень похоже, Джелка скверно обошелся с Веслом… и тем не менее разум уже придумывал ему оправдания: «Она неправильно расценила простое дружелюбие; и, возможно, он ушел, потому что этого требовал его долг».
Неважно, что эти оправдания не имели смысла. При чем тут смысл? Я просто дрожала от волнения.
Я убила Яруна. Чи умер. Но если Джелка здесь, я не одна.
Это был момент слабости — я подумала, что Джелка спасет меня.

НАПАРНИК ДЖЕЛКИ

— Где Джелка сейчас? — спросила я, стараясь говорить как можно спокойнее.
— Он ушел с ней, — ответила Весло.
Слова «с ней» прозвучали так, словно речь шла о ком‑то мерзком.
— С ней?
— Безобразная женщина, которая все время мигает.
— Уллис? Уллис Наар?
Моя бывшая соседка по комнате в Академии, с непрерывно мигающими глазами.
— Да, разведчик Уллис Наар. Она все время мигает, мигает и мигает, пока ты уже больше не можешь этого выносить и закричишь, чтобы она превратила. Она такая глупая!
Я решила промолчать. Уллис не глупая; у нее хорошие мозги, а сердце еще лучше. Когда мы жили в одной комнате, я никогда не слышала, чтобы Уллис хоть о ком‑то сказала недоброе слово. Иногда мы сторонились ее — когда слишком уставали, и не было сил выносить ее постоянное мигание; но и после этого она никогда не вела себя так, чтобы мы испытывали чувство вины. Если после выпуска она стала напарником Джелки, ему повезло.
Значит, это она.
Я попыталась не думать о том, что они вдвоем с Джелкой на этой планете, но внутри у меня возникло ощущение пустоты.

ДАЛЕКО

— Куда они ушли, Весло? — спросила я.
— Далеко, — она кивнула в сторону обрыва. — Сказали, что должны встретиться с другими проклятыми разведчиками, но это была просто отговорка. Джелка ушел, потому что хотел уйти.
Другие разведчики? Наверно, Джелка контактировал с кем‑то еще, застрявшим здесь. Он мог починить радио, например, позаимствовав детали из своего Тугодума, — он утверждал, что едва ли не с трех лет разбирался в электронике, — и связаться с другими разведчиками на этой планете.
— Весло, ты не поверила в объяснения Джелки. Но если ему стало известно о других разведчиках, он должен был… — я оборвала себя. Судя по негодующему выражению ее лица, она не поверит ни единому слова в защиту Джелки. — Ладно. Ладно.
Не было смысла спорить с ней. Она презрительно фыркнула, встала и отправилась на поиски новых камней.

ВИДИМЫЙ СВЕТ

Со временем карманы Чи наполнились камнями. Внутри костюма их было меньше, но в целом этого должно было хватить, — попробовав толкнуть тело, я едва сумела сдвинуть его. Никакое количество балласта не удержит его под водой вечно; однако того, что мы положили, хватит, чтобы тело продержалось там долгое время, если, конечно, мы опустим его достаточно глубоко.
Но вот как оттащить труп от берега? Ни один, даже самый обученный, разведчик не сможет плыть, таща за собой якорь. Весло уже продемонстрировала, что вообще не умеет плавать, а бревен на берегу слишком мало, чтобы построить плот. Я задумалась — может, плюнуть на похороны в воде и просто вырыть могилу в песке? Но тут мне вспомнились последние отчаянные попытки Чи заговорить. «Мо… мо…» И даже не испытывая настоящей уверенности в том, что после смерти он хотел оказаться в воде, я была полна решимости выполнить его последнее желание.
— Весло, есть идеи, как затащить моего друга в озеро?
— Мы отвезем его на моем судне, — без промедления ответила она.
— У тебя есть судно?
— Оно приплывет, если я позову. Оставайся здесь.
Женщина пошла вдоль берега, и это дало мне возможность сделать то, о чем я думала со времени ее появления. Я активировала Тугодум и нацелила сканер на ее гладко вылепленную спину. В видимой области спектра она была прозрачна; но на всех волнах другой длины мало чем отличалась от Homo sapiens. Инфракрасные показатели свидетельствовали о том, что температура ее тела ниже моей — или, точнее, была бы ниже моей, если бы я не дрожала от холода на открытом побережье в мокром хлопчатобумажном нижнем белье. В ультрафиолете она выглядела такой же непрозрачной, как и я; в рентгеновских лучах у нее обнаружился скелет и призрачные внутренние органы. Я, конечно, в этом вопросе не специалист, но, на мой взгляд, расположение костей и тканей в точности соответствовало человеческому… если не считать того, что они были неразличимы в видимом свете.
В ее груди билось невидимое сердце.
Невидимые легкие перерабатывали воздух.
Невидимые мозг, железы, печень, желчный пузырь… все окутывал стеклянный эпидермис, беспрепятственно пропускающий свет.
Может, она машина? Маловероятно. У машин в инфракрасном излучении видны четкие тепловые пятна: блоки питания, трансформаторы и прочее в том же духе. У Весла все тело имело примерно одинаковую температуру — как и у меня, — голова и грудная клетка теплее, чем конечности, но без резких переходов, как у андроидов. К тому же живые организмы испускают радиоволны в другом диапазоне по сравнению с машинами; нервная система передает свои сигналы способом, который невозможно имитировать с помощью проводов — даже биосинтетических, состоящих из органических молекул.
Нет… Весло не собирали на конвейере. Это, однако, еще не означало, что она «природный» феномен, скорее результат трансформации ДНК. И что еще более важно, эти изменения преследовали цель сделать ее невидимой в глазах таких, как я. В Лиге Наций нет другого вида разумных существ, воспринимающих в точности тот же самый спектр длин волн, что и люди. Если эти, другие, существа посмотрят на Весло, то увидят ее инфракрасное свечение или, может быть, рентгенограмму, для них она не будет полностью прозрачной.
И единственное правдоподобное объяснение этому состояло в том, что люди когда‑то жили на Мелаквине, а может быть, и сейчас живут. На планете есть черви, зуйки и бабочки‑данаиды; почему бы здесь не быть и Homo sapiens? И по какой‑то причине люди создали новую расу, прозрачную для человеческих глаз, но не для глаз других внеземных видов.
Зачем это было сделано? Зачем нужно, чтобы родственным созданиям было трудно тебя различить? Было ли это попыткой спрятаться от обычных людей? Однако сенсоры инфракрасного, ультрафиолетового и некоторых других излучений выявляют присутствие Весла. Несомненно, эти сенсоры являются признаком высокой технологии; но также несомненно, что и ее культура располагает приспособлениями такого уровня — раз они оказались в состоянии сделать себя стеклянными.
Может, у них это просто модно — быть прозрачной. Или как‑то связано с религией, с учением, согласно которому превращение себя в стекло — ступень на пути к божественному состоянию. «Нет, — рассудила я, — это было бы слишком легко». Социологи вскидывают руки и заявляют «Ну конечно, это просто религия!» — всякий раз, когда сталкиваются с непонятным на первый взгляд обычаем. Разведчик не может позволить себе подобного суждения.
Я должна честно признать, что не понимаю, зачем людям может понадобиться делать себя стеклянными, и не исключено, что весь ход моих рассуждений ошибочен. На Мелаквине нет дорог, нет городов, нет никаких признаков технологии, что несовместимо с представлениями о культуре, способной сделать людей почти невидимыми.
Если только…
…не сделать так, чтобы трудно было разглядеть и самих людей, и все признаки их присутствия на планете.
Если только прозрачные тела и внешнее отсутствие высокой технологии не были попыткой скрыть, что планета обитаема. Пусть даже в инфракрасных лучах эти люди различимы — все равно стеклянные тела разглядеть труднее, чем состоящие из плоти и крови.
И если все это именно так, от кого они прятались?
Я вздрогнула; и на этот раз не из‑за холода и мокрой одежды.

РАДИО, СУДНО

Весло отошла шагов на двадцать и присела на корточки рядом с колючим кустом. Затем оглянулась и жестом показала, чтобы я отвернулась. Я послушалась, но сканнер Тугодума оставила за спиной, чтобы иметь возможность наблюдать.
Спустя несколько мгновений, убедившись, что я не смотрю, она сунула руку в путаницу ветвей, методически отодвигая их одну за другой. Я настраивала Тугодум, пытаясь разглядеть, что Весло достает из куста; и внезапно изображение появилось, окруженное ярко‑фиолетовым мерцанием.
Надо же! Фиолетовый оттенок соответствовал радиоволнам. Спрятанный где‑то в глубине куста передатчик послал сигнал.
Весло встала и направилась в мою сторону. Выключив Тугодум, я обдумывала, сколько времени следует делать вид, что мне неизвестно о ее приближении. Не успела я принять решение, как плеск волн о берег сообщил о появлении стеклянного гроба. Он заскользил к берегу, а я повернулась к женщине:
— Твое судно?
— Да. Оно появляется, когда я захочу.
В ее голосе прозвучали нотки самодовольства, как будто она не сомневалась, что на меня произвело впечатление «магическое» появление судна в ответ на ее призыв. Вся магия сводилась к посланному Веслом радиосигналу — но, может, она и сама не знала, что именно делала.
— Наверно, неплохо иметь такое судно, — сказала я. — Откуда оно у тебя?
— Оно всегда у меня было, — ответила она таким тоном, словно я спрашиваю о какой‑то ерунде. — Поплывешь со мной в нем?
— Обе? — судно было размером с гроб, и двоим, как мне казалось, там будет тесно. — Оно же такое маленькое.
— Для двоих в самый раз… — начала она, но внезапно оборвала себя: — Ты права, Фестина. — Она старалась говорить как можно небрежнее, но это у нее плохо получалось. — Судно слишком маленькое.
Кажется, я задела болевую точку. В моем воображении возник образ охваченных страстью Джелки и Весла, стиснутых в узком пространстве, с переплетенными руками и ногами, в безмолвии плывущих по темному озеру.
Я словно раскололась пополам. Одна половина страдала от ревности, другая представила меня в той же самой позе с Джелкой на месте Весла; эта половина никаких страданий не испытывала.

ПОХОРОНЫ ЧИ

Весло начала излагать мне свой план; пришлось собраться, чтобы оказаться в состоянии слушать. Она сядет в судно, а я положу тело Чи сверху. По команде Весла судно медленно поплывет в глубь озера; когда они будут достаточно далеко, она велит судну начать погружение, и адмирал сползет в воду. Учитывая, насколько скользко стеклянное судно, я опасалась, что покойник может соскользнуть раньше, чем следует. Тем не менее если они отплывут от берега хотя бы на расстояние броска камня, это все равно будет дальше, чем я сама могла бы дотащить тело. Поэтому я кивнула в знак согласия и похвалила Весло за хитроумный план.
Она улыбнулась — словно королева, благосклонно принимающая восхищение своих подданных.
Весло залезла в гроб. Камни сделали тело Чи очень тяжелым; к тому же я почувствовала, что он начал окоченевать. Затащить его на крышку гроба оказалось непросто, на это ушли все мои силы; пришлось использовать валяющиеся на берегу деревянные палки в качестве рычагов. Наконец я расположила его на крышке гроба лицом вниз, со свисающими по обе стороны руками, ногами вперед — в надежде, что так он дольше останется на месте.
Терпеливой Весло никто бы не назвал. Только я уложила тело, как судно рвануло в глубь озера: никаких признаков двигательной установки, вообще ничего, позволяющего догадаться, каким образом оно перемещается. Если там и имелся двигатель, он работал совершенно бесшумно, ни выхлопов, ни журчания воды в скрытых гребных винтах.
Вскоре я могла различить лишь мерцающий в лунном свете защитный костюм Чи. Уплывая все дальше, он лежал неподвижно, головой ко мне. Тонкие белые волосы блестели от капель воды; я подумала о том, как Весло сидит внутри судна и смотрит на безжизненное лицо Чи. Для нее он просто чужестранец… но мне почему‑то казалось, что его смерть имеет для нее некий смысл.
Луна зашла за облако, и тело стало неразличимо. Уже все? Чи ушел навсегда? Однако облако сдвинулось, и лунный свет снова заискрился на белой ткани далеко в воде.
Я вскинула руку в салюте — с самым искренним чувством, с каким когда‑либо салютовала адмиралу — и не опускала ее, пока Чи не исчез из вида.

ЧАСТЬ IX АДАПТАЦИЯ

ШВЕЯ

Не знаю, как долго я простояла там, но пришла в себя, внезапно вздрогнув и осознав, что впала в состояние полудремоты — и это не слишком хорошо для здоровья. Переохлаждение — коварная штука; оно подбирается постепенно, и человек может даже не догадываться, что умирает.
— Вот смеху‑то будет, — громко сказала я. — Фестина Рамос пропала без вести так… скучно. — Помолчав, я решила добавить: — Интересно, когда я умру, будет заметно красное пятно у меня на лице?
Определенно пора разжигать костер.
Я начала собирать те куски дерева, которые валялись выше по берегу; теоретически они пролежали тут со времени весеннего разлива озера и с тех пор успели как следует прокалиться на солнце. Труднее всего оказалось найти зажигалку. Она лежала в кармане защитного костюма… но поскольку костюм развалился на куски размером (в лучшем случае) с носовой платок, да к тому же разлетевшиеся во все стороны по песку, понадобилось время, чтобы ее найти.
Пять минут спустя костер уже горел: тепло, свет, спасение. Я жалась к нему, пока холод внутри не растаял, а потом начала подбирать валявшиеся вокруг клочки костюма.
У костра их набралась уже целая груда, прежде чем я нашла тот карман, который искала. Оказалось, он лежал, приколотый к песку колючками неизвестного мне кустарника. Отодрав от песка карман, я открыла его. Внутри находились шесть пластиковых бутылочек, все оказались целы.
— Спасибо, — сказала я, обращаясь к небесам.
Адмиралтейство любит игрушки — как все люди, получившие власть незаслуженно. И поскольку Адмиралтейство любит игрушки, Высший совет ассигновал крупные суммы на разработку снаряжения разведчиков, вовсе не потому, что кого‑то волновала наша судьба. Просто таким образом мог развиваться престижный во всех отношениях отдел научно‑исследовательских разработок, не самая плохая кормушка. В результате команды РМ были экипированы практически на все случаи жизни, даже Шалтай‑Болтая смогли бы собрать после того, как его разнесло на куски, — не говоря о защитном костюме.
Изрядно потрудившись, с помощью содержимого бутылочек я смогу склеить из кусков защитного костюма другой наряд — конечно, не такой прочный, как исходный продукт, однако это все равно было лучше, чем всю оставшуюся жизнь проходить в нижнем белье. Заодно можно внести кое‑какие новшества и усовершенствования — по крайней мере, чтобы в штанах было легче ходить. Конечно, прежний костюм лучше защищал от микробов, но теперь, когда я все равно уже долгое время пробыла на открытом воздухе…
Не хочу думать об этом. Лучше сосредоточиться на «швейной» работе.
Сначала верх — это легче всего. Нагрудная часть и спина отлетели целыми кусками, нужно просто соединить их. Как только это было сделано, осталось прикрепить рукава, склеив их, точно полоски банановой шкурки. Результат напоминал громоздкий свитер, состоящий из отдельных кусков, соединенных толстыми швами, но по крайней мере в нем было тепло.
С нижней половиной оказалось сложнее, к тому же раствора и фиксажа осталось так мало, что не стоило и мечтать воссоздать штаны во всю длину. Идя путем наименьшего сопротивления, я склеила юбку длиной по колено; результат не слишком радовал ввиду надвигающейся зимы, зато изделие получилось достаточно широким, чтобы не препятствовать движениям. Колени мерзнут — это, конечно, плохо, но иметь возможность влепить ногой кому следует тоже важно.
Когда клей кончился, остались куски ткани и кое‑какие приспособления — воздушные баки, насос, мониторы системы жизнеобеспечения и тому подобное. Вряд ли они мне понадобятся, таскать их было бы пустой тратой энергии… если, конечно, Джелка не сможет разобрать их на части и использовать для чего‑нибудь еще.
Джелка… Джелка на Мелаквине!
Может, я бы еще долго размышляла на эту тему, но тут вернулось судно Весла.

СКАЛЬПЕЛЬ

Тело Чи больше не лежало наверху, и когда стеклянная крышка открылась, Весла там тоже не оказалось. Судно стояло на песке, словно разграбленный саркофаг, готовое принять и отвезти меня на родину Весла, в подводное или подземное жилище… в общем, в тайное место, которое невозможно обнаружить с орбиты.
Хотела ли я оказаться на борту стеклянного судна и плыть неизвестно куда по темной воде?
Ярун был мертв. Адмирал был мертв. На мгновение я замерла в нерешительности, но потом сработал рефлекс, и я принялась грузить на борт вещи.
Не нужно загадывать далеко вперед; просто делай следующий шаг.
Тугодум нужно взять, конечно… и рюкзак Чи, который я сняла, прежде чем отправить адмирала в последнее путешествие. Следовало забрать и свой рюкзак, все еще лежащий среди маргариток на верху утеса. Веслу, может, не понравится меня дожидаться, но я не брошу то, что может пригодиться.
Вскарабкаться на обрыв оказалось легче, чем я ожидала, — тело Чи выровняло склон на своем пути вниз. Перчатки от моего костюма уцелели, что позволяло хвататься за траву и подтягивать себя вверх, не беспокоясь о шипах и колючках. Если не считать ожога крапивой — досталось голой правой икре, — я добралась до луга целой и невредимой.
Вещи находились там, где я их оставила: мой рюкзак, «станнер». Шлем Яруна… и скальпель, черный от засохшей крови. Пусть остается здесь навсегда, ржаветь под дождем!
Но он был сделан из нержавеющего металла.
И это бессердечно — оставлять острый предмет там, где могут оказаться животные.
Настоящий разведчик не бросит полезный инструмент только потому, что его тошнит при виде него.
Я тщательно вытерла лезвие о траву и убрала скальпель в «аптечку». Затем бросила «аптечку» в рюкзак и сбежала с обрыва.

БАМ. БАМ. БАМ

Из‑за большого количества взятого с собой снаряжения мне с трудом удалось устроиться внутри стеклянного гроба. И все это время судно не двигалось. Учитывая, что Весло отдавала ему команду голосом, может, и мне следует сказать что‑то, чтобы оно тронулось в путь?
— Все в порядке. Я готова.
Судно среагировало не сразу; но когда я вытянулась и пролежала спокойно секунд пять, крышка медленно опустилась. Она остановилась в сантиметре от моего лица — любой толчок, и я врежусь носом в стекло. Я надеялась, что плавание окажется недолгим: не из‑за тесноты, а из‑за того, что запас воздуха внутри ограничен.
Судно плавно заскользило по черной воде; сначала вода била в борта, потом ее уровень стал подниматься: судно погружалось. Я в последний раз бросила взгляд на луну и звезды — мое небо, мое ночное небо! — и потом все поглотила тьма. Слой воды надо мной достиг ширины ладони, этого хватило, чтобы погасить свет внешнего мира.
Какой бы двигатель ни стоял на судне, он работал бесшумно, никаких звуков, кроме моего дыхания и стука сердца. На щеку упала капля, и мной внезапно овладела паника — вдруг судно протекает? Однако это был просто сконденсировавшийся на стекле пар дыхания.
Что‑то глухо ударило в корпус судна где‑то в районе ног. Я подскочила, врезалась носом в стекло, на глазах выступили слезы… но больше ничего не произошло.
Это наверняка рыба, неприятно удивленная столкновением с почти невидимой субмариной.
А где одна рыба, там есть и другие.
Бам. Бам. Бам.
Иногда это были прямые удары, иногда скользящие. В их чередовании не ощущалось никакого порядка — то целую минуту тихо, то два удара друг за другом; похоже на общеизвестную пытку водой, когда несчастный не знает, через сколько времени упадет следующая капля.
По крайней мере, это помогало не сосредотачиваться на мысли о том, что я плыву в наглухо запертом стеклянном гробу и над головой у меня тонны воды.
Я совсем не думала об этом.

СТРОГИЙ СТИЛЬ

Плавание закончилось; внезапно вспыхнул свет, сначала в районе ног, потом вдоль всего тела, и судно скользнуло в освещенное пространство. Перед отплытием я не посмотрела на часы и не знала, сколько времени продолжалось путешествие — может, минут десять, хотя по ощущению около часа. Во всяком случае, достаточно долго, чтобы глаза привыкли к подводному мраку, и сейчас свет казался резким, пусть даже я и щурилась.
Крышка судна открылась, и до меня донесся голос Весла:
— Почему тебя не было так долго? Ты не поняла, что нужно забраться в судно? Неужели все разведчики глупые?
«Как приятно снова с тобой встретиться», — подумала я. Однако потом до меня дошло, что, дожидаясь, она, наверно, спрашивала себя, не бросила ли я ее, как Джелка.
— Прости, — тоном примирения ответила я. — Мне нужно было упаковать снаряжение. Где мы?
— Это мой дом, Фестина. Самый прекрасный дом во вселенной.
Глаза уже начали привыкать к свету, не слишком яркому, как показалось мне вначале; скорее он напоминал полусумрак облачного дня.
Мы стояли на краю пространства, накрытого полусферическим куполом. Купол был либо черный сам по себе, либо прозрачный, а над ним находилась не пропускающая света темная вода озера. Под куполом располагались штук двадцать с лишним строений: высокие башни там, где расстояния до купола хватало, и приземистые прямоугольные дома на периферии. В середине городка я увидела площадь, на которой высоко в воздух извергали воду два стеклянных фонтана.
Чистая вода. Чистое стекло. Мой взгляд искал малейший намек на цвет, хотя бы порожденный эффектом призмы, возникающий, когда свет проходит через стекло; но стекло было чистым, словно хрусталь, а свет слишком однотонным для возникновения радуги. Я не могла даже понять, откуда он исходит — он просто был здесь, повсюду, и нигде никакой тени, чтобы отдохнуть глазам.
— Разве мой дом не прекрасен? — спросила Весло.
— Строгий стиль, — ответила я.
— Что это означает?
— Просто. Чисто.
— Да, — она, казалось, была довольна. — Очень, очень чисто.
Ее дом был очищен от всего — куда ни глянь, пустые улицы. Похоже, кроме нас с Веслом тут никого не было.

ЭКСКУРСИЯ

— Ты одна тут живешь? — спросила я.
— Что за глупости! — возмутилась стеклянная женщина. — У меня множество предков.
— И они здесь?
— Да.
Я оглянулась вокруг. Жители некоторых окраинных миров верили, что предки продолжают участвовать в их жизни в качестве призраков, которые невидимо ходят рядом с ними. Стекло имеет в виду нечто в том же духе? Я не могла придумать, как задать вопрос потактичнее.
— Почему бы тебе не устроить для меня экскурсию? — спросила я. — Показать то, что мне следует увидеть?
— Тебе следует увидеть все, Фестина. И я покажу тебе это все.
Я кивнула и заставила себя улыбнуться, мысленно перетряхивая весь набор фальшивых комплиментов на любой случай. Конечно, разведчики с удовольствием исследовали бы чужеземные культуры, но это не наше дело; мы только создаем надежный плацдарм, после чего Флот посылает армию специалистов. Экскурсия Весла была для меня случайным явлением, а в данный момент и еще одним способом помешать мне думать о…
Я убила Яруна.
Я видела, как умирает Чи.
— Пойдем посмотрим, — сказала я. — Уверена, мне понравится.

ПИЩА

— Это чтобы готовить пищу, — сказала Весло.
Мы стояли в одноэтажном здании, недалеко от входного портала, через который я проникла в город. Единственная комната, без мебели, без украшений, в центре которой возвышалась стеклянная колонна, толщиной со ствол красного дерева. Поверхность ее была гладкая, но пыльная — за исключением совершенно чистой ниши глубиной полметра, вырезанной в колонне на высоте талии.
— Как эта штука работает? — спросила я.
— Ты говоришь, что хочешь получить, и машина делает это, — на этот раз Весло удержалась и не обозвала меня глупой, но ее тон явственно подразумевал это.
— Вряд ли ваш пищевой синтезатор понимает мой язык. Если только машина не выучилась ему от Джелки и Уллис — как ты.
— Она научила машину некоторым вашим блюдам, — ответила Весло. — Она сказала, было нетрудно… — Она замолчала, силясь вспомнить незнакомое слово. ‑…нетрудно про… программировать.
Добрая, старая, вечно мигающая Уллис! Как и большинство разведчиков, она была прекрасным программистом — результат того, что все мы чувствуем себя спокойнее и увереннее в обществе машин, а не людей. Однако по происхождению я деревенская девочка и потому предпочитала проводить свободные часы, ухаживая за животными, а не за клавиатурой компьютера. В Академии Уллис помогала мне в программировании, а я ей в экзобиологии.
— Ну, и какие блюда Уллис запрограммировала готовить эту машину? — поинтересовалась я.
В последний раз я ела на «Палисандре» прошлым утром; конечно, в рюкзаке был аварийный паек, но такой мерзкий на вкус, что годился только для аварийной ситуации.
— Я не запоминала названий ваших блюд, — ответила Весло. — Да и не собиралась это делать. Когда проклятые разведчики ели, я уходила, чтобы меня не стошнило. У вас такая отвратительная пища.
— Что значит «отвратительная»?
Может, Джелка и Уллис придерживались какой‑нибудь странной диеты? Не помню, что они ели в Академии.
— Их соус по цвету был похож на кровь. Крупа белая, как личинки. А растения имели такой вид, будто их только что выдернули из земли!
— Ох! — Кетчуп, белый рис и салат. По‑видимому, Весло ест что‑то другое. — Может, я вернусь сюда попозже. Понадобится время, чтобы разобраться, что там напрограммировала Уллис.
Пока еще я не падала от голода; и если до этого дойдет, что ж, буду грызть свой аварийный паек, так, чтобы Весло не заметила.
— Тогда пошли, — она направилась к выходу. — Я познакомлю тебя со своими предками.

ЕЕ ПРЕДКИ

Она привела меня в одну из центральных башен, высотой в двадцать этажей. И на всех этажах было полным‑полно тел. Все до одного стеклянные, они мирно лежали на полу: ряд — мужские, ряд — женские. Женщины очень напоминали Весло — просто отличные копии, я бы сказала, хотя, возможно, мои глаза не замечали различий. Черты прозрачных лиц разглядеть вообще было нелегко, а тем более — уловить какую‑то незначительную разницу между ними. Это касалось не только женщин: мужчины были чисто выбриты и чертами лица очень напоминали женщин.
Если бы не плоская грудь и гениталии, я бы вряд ли отличила мужчин от женщин. Впрочем, какое это имело значение? Все эти люди дышали и были теплыми на ощупь, но пребывали в коматозном состоянии.
Весло стояла среди них, ожидая, чтобы я высказалась.
— Они… Что случилось? Они, наверное… Значит, Весло, это твои предки.
— Да, не все прямые, но они с самого начала жили в моем доме.
— И… как бы это выразиться… Что они здесь делают?
— Лежат на полу, Фестина. Ничего другого делать они не хотят.
— Но они могут встать, если захотят?
— Когда появились те, другие, разведчики, мои мать и сестра встали. Им было интересно встретиться с чужеземцами, пусть даже с такими безобразными. Через день матери стало скучно, и она вернулась сюда — она лежит вон там.
Весло сделала жест в направлении стеклянной стены. Там лежали, по крайней мере, пять женщин, ее двойников. Если одна из них и была ее матерью, выглядела она не старше Весла; ни у одной женщины не было заметно никаких последствий материнства. Стеклянные животы, наверно, не растягиваются; стеклянные груди не отвисают из‑за того, что приходится кормить младенца.
— А как насчет сестры? — спросила я. — Она тоже заскучала?
— Уверена, сейчас ей очень скучно, — высокомерно ответила Весло. — Она скучает, грустит и очень поглупела.
— А?
— Она ушла с проклятыми разведчиками. Ее они взяли с собой, а меня нет.
Весло с силой ударила ногой лежащее рядом тело мужчины, так что оно заскользило по полу. Он открыл глаза, сердито посмотрел на нее, проворчал несколько слов на незнакомом языке и отполз на прежнее место. Моя спутница тут же ударила его снова.
— Не смей бранить меня, старик! — взорвалась она.
Он снова бросил на нее сердитый взгляд, но ничего не сказал. Однако и вернуться на прежнее место не пытался, остался где был, сложив руки на груди и закрыв глаза. «Интересно, — подумала я, — он отползет назад, когда мы уйдем отсюда?»
— У них у всех, видишь ли, мозги устали, — продолжала свои объяснения Весло. — Они старые, усталые — и примитивные, — последние слова она произнесла, нарочно повысив голос. — Им бы только лежать здесь, больше ничего делать не хотят.
— Они едят или пьют?
Она покачала головой.
— Они поглощают воду из воздуха… и свет поглощают тоже. Моя сестра говорила, что свет в этом здании питательный и его хватает для тех, кто просто лежит, ничего не делая. Не понимаю, как это свет может быть питательным, но сестра утверждала, что это так.
Как человек, не понаслышке знакомый с солнечной энергией, я вполне могла допустить, что свет может быть «пищей» для организма; однако лучше быть непрозрачным для света, если хочешь его поглощать… Тут я вспомнила, что для излучения в большом диапазоне невидимых волн эти тела непрозрачны. Быстрая проверка Тугодумом подтвердила мою догадку — вместе с обманчиво приглушенным светом внутрь здания вливалось достаточно ультрафиолета, чтобы испечь картошку. Я вздрогнула при мысли, что, может, тут есть и другая радиация… скажем, микроволны или рентгеновские лучи.
— Пойдем отсюда, — быстро сказала я. — Ты наверняка никогда не слышала слова «меланома»… в отличие от меня.

ОТКАЗ

Наружный свет был не столь смертоносен — судя по показаниям Тугодума, в безопасных для человека пределах. Очевидно, башня с предками Весла каким‑то образом удерживала всю эту «аппетитную» для них радиацию внутри. Да, только это и имело смысл. Если требуется огромное количество энергии, чтобы кормить питающихся ею людей, не стоит позволять этой энергии без толку просачиваться сквозь стены. Не знаю, из чего была сделана башня, но уж конечно не из обычного стекла; она пропускала только видимый свет, а все остальное удерживала, создавая нечто вроде теплицы, где в телах смертельно усталых людей шел процесс фотосинтеза.
— Они что, так и лежат все время? — продолжала допытываться я.
— Большинство не движутся столетиями. Так говорит моя мать со слов своей матери. За время моей жизни только мать и сестра вставали.
— Однако теперь твоя мать снова спит, а сестра ушла с Джелкой?
— Да. Вот уже три года я совсем одна.
Мне захотелось похлопать ее по плечу, обнять… в общем, как‑нибудь успокоить. Но я не осмелилась — кто знает, что здесь можно, а что нельзя?
— Нелегко быть одной, — в конце концов сказала я. — Можно лишь удивляться, что ты не лежишь среди прочих.
— Я иногда именно так и поступаю, — ответила она. — А иногда захожу в башню, просто чтобы побыть с людьми. Изредка… изредка выбираю какого‑нибудь мужчину и ложусь с ним, в надежде, что он даст мне свой сок. Но этого ни разу не случилось, и оттого становится еще грустнее.
Она говорила, запинаясь; я не знала, как реагировать. В конце концов я спросила:
— Ты бессмертна, да? Все вы бессмертны?
— К нам слово «смерть» вообще не относится, — прошептала она. — Мы не болеем и не стареем. Если бы ты не вытащила меня из озера, Фестина, я бы жила и жила… под водой. Слишком слабая, чтобы двигаться, но все равно живая. Наши тела живут вечно, но мозг с годами начинает хуже работать. Когда мозг устает и у людей пропадает желание что‑либо делать, они просто ложатся и все. Это называется «отказ». Некоторые люди «отказываются» снаружи — в траве, на песке или в воде — но большинство в этой башне. Здесь лучше, удобнее; и свет позволяет поддерживать силы, чтобы можно было встать, если возникнет желание. Моя мать говорит, что в любой момент может подняться, был бы повод. Она просто не может придумать повод.
Мне было трудно встретиться с Веслом взглядом, трудно говорить.
— Я горжусь тобой, — наконец выдавила я.
— Почему ты гордишься мной, Фестина?
— Потому что ты не там, не вместе с остальными. — Я взяла ее за руку и потащила прочь от башни (а может, это был лишь предлог, чтобы прикоснуться к ней). — Пошли, ты ведь еще не все показала мне.

У ФОНТАНА

Мы стояли на центральной площади, перед стеклянными фонтанами. Весло подошла к одному и протянула руки, глядя, как они покрываются капельками влаги. Судя по брошенному на меня через плечо взгляду, она считала, что такое поведение требует смелости.
— Мать называет его «Фонтаном завтрашнего дня». А тот, другой — «Фонтан вчерашнего дня». — Она помолчала. — Они выглядят одинаково, верно?
— Да, конечно. Весло, что ты делаешь целыми днями?
— Почему ты спрашиваешь об этом, Фестина?
— Тебе не нужно бороться за выживание. Попроси синтезатор — и получишь любую еду. Ты не носишь одежду, и уборка происходит автоматически. Наверно, пока твоя сестра была здесь, у вас были какие‑то занятия… Но что ты делаешь теперь?
Женщина ответила не сразу; просто неподвижно стояла у воды, и капельки воды оседали на коже. Так ее было легче видеть — точно зеркало в ванной, запотевшее, если долго моешься под горячей водой. В конце концов она повернулась и села на край фонтана. От движения крупные капли струйками побежали по телу.
— Я очищаю поля от деревьев, Фестина. Вот чем я занимаюсь.
— Очищаешь поля? Зачем? Вы выращиваете злаки?
— Я просто очищаю поля. Джелка говорил, что это нужно делать, что цивилизованные расы на своих мирах всегда очищают поля. Когда я спросила зачем, он отказался отвечать. Сказал, что вообще не должен был заговаривать об этом, потому что разведчикам не следует оказывать влияние на людей, с которыми они встречаются. Велел мне обо всем забыть. Но я не забыла. И если он вернется, то увидит, что я не глупая, что я цивилизованный человек.
— Значит, ты… очищаешь поля.
— Да, — в ее голосе прозвучала гордость. — Кроме машины, которая делает еду, у нас есть и другие. Они многое умеют, если знаешь, как попросить. Я попросила машину, изготавливающую инструменты, сделать нож, которым можно срезать деревья. Она сделала прекрасный нож. Я срезаю деревья там, откуда смогу оттащить их, и забрасываю пни травой и листьями.
— Ты занимаешься этим с тех пор, как Джелка ушел?
— Да. Это трудная работа. Но когда он вернется, то пожалеет, что раньше не понял, какая я цивилизованная.
— Наверняка.
Наши зонды показывали, что местность рядом с озером расчищена от деревьев. Неужели все это работа одной женщины? Может ли один человек срубить столько деревьев, чтобы расчищенный участок был виден из космоса? Поразительно. И все это — результат того, что Джелка сболтнул лишнее.
Весло сидела на краю фонтана, струйки воды стекали по ее рукам, плечам, лицу.
— Моя сестра ни разу в жизни не срезала ни одного дерева, — сказала она.
— Следовательно, она нецивилизованная?
— Конечно. — Весло улыбнулась. — Пошли, Фестина. Я покажу тебе дом Джелки.

ОБРАЗЦЫ

— Вот здесь и жил Ламинир Джелка.
Она могла не говорить мне этого.
Пока мы шли по городку, я заглянула в несколько домов и не обнаружила в них ничего, кроме пыли. Дом, где мы сейчас находились, выглядел совсем иначе: повсюду валялись искореженные монтажные платы, мотки проводов и куски изоляционной ленты. Я узнала Д‑волоконный чип, выдранный из монитора, отслеживающего давление внутри защитного костюма; в основном же все здесь было мелаквинское. Разницу определить не составляло труда: все местные компоненты были прозрачны. Толкнув носком ноги «стеклянный» кабель, я проворчала:
— Тут что, никто и не слышал о меди?
Джелка, скорее всего, испытывал точно такое же чувство — ведь именно ему, в конце концов, приходилось работать с этим материалом. На многих деталях черным маркером, имевшимся в распоряжении у любого разведчика, были жирно выведены их названия и характеристики: РЕЗИСТОР, 10 ОМ… ПЛАВКИЙ ПРЕДОХРАНИТЕЛЬ, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, 15 АМПЕР… ПЕРЕГОРЕВШАЯ ТУННЕЛЬНАЯ ТРУБКА, НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ! Ума не приложу, как он сумел идентифицировать эти вещи; но я уже говорила, на родине Джелки электроника у всех в крови. Он мог проанализировать все что угодно с помощью своего Тугодума — проявив достаточно терпения и имея в своем распоряжении достаточно дубликатов на случай ошибки.
— Он не объяснял, что делает? — спросила я.
— Всякие глупости, — ответила Весло. — Говорил, что может сделать машину, чтобы разговаривать с находящимися далеко людьми… и что‑то вроде нашей машины для приготовления пищи, только переносную.
Джелка всегда был практиком: радио и пищевой синтезатор. Это давало ему возможность вступить в контакт с другими заброшенными на Мелаквин разведчиками и средство прокормиться, пока он будет добираться до них. Через мгновение я мысленно поправилась — средство прокормиться, но не только для самого себя, а и для Уллис и сестры Весла, если она действительно отправилась с ними. Синтезатор, готовящий пищу на троих… Тяжеленькое, наверно, получилось устройство, но если сестра Весла так же сильна, как она, то наверняка может часами тащить тяжелое снаряжение без устали.
Я осторожно походила по комнате, разглядывая всевозможные изделия Джелки. Тут было несколько пищевых синтезаторов того типа, в который закладываешь листья и другие органические материалы, а получаешь компактные пищевые кубики: не слишком вкусно, но с голоду не умрешь. Я обнаружила целую последовательность образцов, от весящего, наверно, сотню килограмм до гораздо менее громоздких. По‑видимому, Джелка приложил немало усилий, создавая минимальное по размеру устройство, которое они могли бы нести без особых проблем. Естественно, они взяли с собой самый компактный вариант; но, оценив размеры лучшего из тех, что они оставили, я подумала, что смогу тащить его по пять‑шесть часов в день, если, конечно, соображу, как это сделать.
«Спасибо», — прошептала я, обращаясь в никуда. Джелка дал мне шанс последовать за ним.

КОРОБКА С КАРТИНКАМИ

— А вот эта коробка делает картинки, — сказала Весло у меня за спиной.
Она указывала на прозрачный экран, встроенный в стену, или, точнее говоря, встроенный в то, что осталось от стены. Джелка ободрал значительную часть материала вокруг экрана, пытаясь добраться до того, что находилось за ним, — всей этой массы оптоволоконных кабелей и микросхем. Судя по виду, это был мелаквинский телевизор; Джелка пытался либо починить его, либо разобрать на части.
— Экран показывает картинки? — спросила я.
— Да. Картинки с безобразными разведчиками.
— Джелку и Уллис?
— Нет, других разведчиков.
— Других…
Если другие разведчики могли передавать телевизионные сигналы, им, видимо, удалось создать обширную, достаточно мощную технологическую базу — либо они использовали имеющиеся на Мелаквине разработки. Нормальные ТВ/радиоволны не способны проникнуть сюда, под озеро. На куполе должна иметься антенна или хотя бы кабель от нее, если она установлена наверху. Может, на планете сотни тайных городков вроде этого, соединенных хорошо защищенной кабельной сетью, которая позволяет жителям городков связываться между собой, но не может быть обнаружена из космоса. И мои товарищи сумели подключиться к этой системе.
— Весло, — сказала я, — мне хотелось бы посмотреть картинки.
— Ты почти ничего не увидишь! Картинки появляются совсем ненадолго, а потом исчезают. И они всегда одинаковые — глупые разведчики говорят одни и те же глупые вещи.
Наверно, запись, которую можно воспроизводить снова и снова, вроде: «Здравствуйте, вновь прибывшие! Те, кто уже здесь, приветствуют вас».
Онемевшими пальцами я нажала на указанную Веслом кнопку. Экран осветился, по нему пошли статические разряды. Почему‑то я предполагала, что картинка возникнет немедленно; однако прошло десять минут (стеклянная женщина все это время нетерпеливо постукивала ногой), прежде чем появилось изображение.
— Приветствую вас. Я разумное существо, принадлежащее к Лиге Наций. Прошу вас…
Я была так ошарашена, что поначалу даже не вслушивалась в слова. С экрана на меня смотрел Чи!

ЧАСТЬ X ИНФОРМАЦИЯ

УШИ

Чи на экране выглядел моложе — меньше морщин на лице, всего несколько седых прядей в темных волосах — длинных, до плеч; но они не могли скрыть больших ушей неправильной формы, испещренных красными прожилками.
Уши наверняка были результатом неудавшегося проекта генной инженерии, ставившего своей целью достигнуть непонятных результатов. Хотя это запрещено законом, всегда находятся глупцы, латающие гены своих отпрысков, не понимая того, что изменения в энзиме А могут повлиять на то, как тело использует В, С и D. Чаще всего подобная перестройка генов убивает плод еще in utero; однако иногда, по чистой случайности, ребенок выживал и появлялся на свет с деформациями наподобие тех, которые я видела сейчас на экране.
Человек с ушами мультипликационного персонажа. Или разведчик.
Точно, с такими ушами ему была одна дорога — в Академию… если эти уши слышали. Если же они не слышали, на помощь были бы брошены все возможности медицины Технократии: реконструктивная хирургия, протезирование, целенаправленная вирус‑терапия… Однако если уши были просто уродливыми, а сам ребенок разумный, здоровый, психологически податливый… только в Академию.
Чи. Разведчик.
Да он ли это, в самом деле? Может, просто близкий родственник, брат или даже клон? Все возможно, но я просто нутром чувствовала, что вижу настоящего Чи.
Чи знал о разведчиках больше любого другого адмирала — например, как облегчиться во время разминки.
Разведчик, каким‑то образом ставший адмиралом.
Как давно была сделана эта запись? Сигнал может снова и снова передаваться на протяжении десятилетий — пока хватает мощности источника питания. Если Чи был одним из первых, кто высадился здесь, значит, прошло лет сорок…
Разведчик на экране выглядел на тот возраст, когда «таблетки молодости» принимают раз в несколько месяцев. Через сорок лет он вполне мог стать тем самым Чи, который умер всего несколько часов назад.
Сорок лет.
Конечно, если ему была сделана операция на ушах.
Конечно, если он нашел способ бежать с Мелаквина.

РЕЧЬ ЧИ

Я с усилием заставила себя сосредоточиться на словах. (Голос… это определенно был голос Чи.)
— …ожидая, что нас и дальше будут ссылать сюда. Если вы окажетесь в таком же положении, приглашаю вас присоединиться ко мне и моему напарнику в обнаруженном нами подземном городе, построенном сотни лет назад, — полностью автоматизированном, самовосстанавливающемся. Люди здесь гуманоидного типа, но прозрачные, как стекло; все выглядят спящими, хотя мы не знаем, что произошло на самом деле. Нам удается привести их в сознание, но не дольше, чем на минуту.
С точки зрения технических возможностей нам повезло больше: я имею в виду эту передающую станцию. Есть предположение, что передача распространяется по многоканальной сети, возможно, охватывающей всю планету. Мы также обнаружили очень старые корабли, способные совершать космические перелеты — или, по крайней мере, могли, столетия назад. Если нам удастся восстановить работоспособность одного из этих кораблей, мы сможем покинуть планету. Однако ни одного корабля, могущего передвигаться со сверхсветовой скоростью, мы пока здесь не обнаружили, но нам нужно добраться всего лишь до любой другой звездной системы, то есть просто покинуть Мелаквин и его ближайшие окрестности, чтобы иметь возможность послать сигнал о помощи.
Итак, мои товарищи, я приглашаю вас помочь нам в осуществлении этого проекта. Да, мы не специалисты в области космической техники, но мы умны и изобретательны. Со временем мы сможем восстановить корабль и убраться отсюда — если будем действовать сообща.
Чи внезапно состроил гримасу прямо в камеру.
— Дерьмо, это звучит напыщенно, не так ли? Но вы понимаете, что я имею в виду. Мы сможем убраться отсюда, если не будем сидеть сложа руки.
Кое‑кому из вас, наверно, «повезет» высадиться у черта на куличках, на другой стороне океана. Не падайте духом, оглядитесь повнимательней. Прежде чем уснуть, эта цивилизация создала множество сложных приспособлений. Может, вы и сами найдете космический корабль, а если нет, то морское судно или летательный аппарат, с помощью которых доберетесь к нам, как бы далеко вы ни находились.
А куда это «к вам», можете вы спросить? Ответить на этот вопрос я попрошу моего напарника. Она покажет вам карту и на ней точное месторасположение нашего города…
Чи потянулся к камере, его руки приняли угрожающие размеры, а потом изображение переместилось. Мгновенье спустя в поле зрения появилась женщина. Она держала в руках карту, но не карта приковала к себе мой взгляд.
На левой щеке женщины багровело родимое пятно, точная копия моего. И этим знаком было отмечено лицо адмирала Сил.

СНОВА МОЙ ПЕРВЫЙ АДМИРАЛ

Адмирал Сил. Мой первый адмирал. Та, которая провела со мной несколько дней на «Палисандре». Та, которая уделяла мне так много внимания. А я думала, что она хочет ко мне в постель.
— Дерьмо, — прошептала я. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо.
— Что не так, Фестина? — спросила Весло, глядя на экран. — Ты сердишься, потому что эта женщина скопировала твое уродство?
«Да, именно поэтому, — подумала я. — Я подам на нее в суд за кражу моего товарного знака».
Адмирал Сил. Не удивительно, что она проявила ко мне такой интерес. У меня пятно было справа, у нее слева; мы выглядели как зеркальные отражения друг друга. На экране она рассказывала о приметах местности, показывая их на карте, и на вид ей было примерно столько же лет, сколько мне сейчас… вот только запись была сделана сорок лет назад. А потом женщина на экране состарилась и превратилась в адмирала Сил, которая плакала надо мной.
Но куда исчезло ее родимое пятно? Куда подевались уродливые уши Чи? И как оба они стали адмиралами?
Мне на ум приходило единственное объяснение. Эти двое восстановили космический корабль, сбежали отсюда, вернулись домой и заключили с Советом сделку. Какого рода сделку? Снова в голову пришло лишь одно: Чи и Сил будут молчать о Мелаквине, а за это их вылечат, превратив в обычных людей, и предоставят высокие посты.
А что еще можно было подумать?
— Ублюдки, — прошептала я. — Ублюдки и предатели.
Они продали своих товарищей в обмен на серую адмиральскую форму и пластическую операцию. У них был шанс разнести к черту Высший совет, но они придержали языки. Сорок лет спустя разведчиков все еще сбрасывают на Мелаквин, словно мусор.
— Проклятье! — взорвалась я. — Чи, как ты мог пойти на такое? Как ты мог поступить с нами, точно мы и впрямь… расходный материал?
Экран не давал ответа. Спустя некоторое время изображение сменилось статическими разрядами.

ЭГОИСТ

Я почувствовала прикосновение к плечу.
— Ты огорчена, Фестина? Почему? — Весло взволнованно смотрела на меня.
— Я огорчена, потому что тот, кого я считала своим другом, оказался эгоистом.
— Это плохо, — рука женщины все еще лежала у меня на плече. — Это больно, когда люди ведут себя как эгоисты, когда они делают так, ни о чем не заботясь. Это очень неправильно.
— Да, но… Я пока не располагаю всеми фактами, — я вздохнула. — Сегодня у меня был долгий день, Весло. И несколько часов без сознания — это не отдых. Здесь можно где‑нибудь поспать?
— Джелка спал в соседней комнате.
«Нет, я отказываюсь провести ночь под той же крышей, что и телевизор, и таким образом выражаю свое презрение Чи и Сил!» Глупость, конечно. Почему бы не провести ночь в постели Джелки?
— Точно, сумасшедшая! — пробормотала я. — Сколько эмоций может втиснуться в какую‑то жалкую минуту?
— Не понимаю вопроса, — сказала Весло.
— Это я так, сама с собой.
Не дожидаясь ответа, я пошла в спальню Джелки.
Постель оказалась чистая и прозрачная — наполненная водой емкость, с твердой пластиковой рамой по краю, чтобы не сваливаться. Интересно, Джелка сам ее сделал, или это обычный вариант для народа Весла? Интересно также, сама Весло нуждается во сне? Может, перестраивая ее гены, заодно сделали так, что она может не спать все двадцать четыре часа в сутки?
— Ты вообще‑то спишь? — спросила я.
— Да, Фестина… когда захочу. Сейчас, например.
Намек в ее голосе не заметить было невозможно.
Так что эту ночь мы спали вместе в самом невинном варианте. Она просто соскучилась в своем одиночестве. А я так много потеряла за один день, что была рада почувствовать рядом со своей щекой теплое и надежное плечо.

МОЖЕТ, ЭТО БОЛЕЗНЬ?

Не помню, чтобы той ночью мне снились сны; но когда я проснулась в состоянии полудремоты, с трудом верилось, что все окружающее меня не сон.
Моя рука была перекинута через спину Весла. По ту сторону от нее рука выглядела, точно надутая перчатка; стеклянное тело увеличивало ее, словно линза. Я отодвинулась от женщины, отчего вода внутри постели забулькала, улеглась на спину и уставилась в потолок, пытаясь вновь обрести ощущение реальности.
Реальность.
Как можно испытывать ощущение реальности, когда все вокруг просвечивает насквозь, выглядит таким нереальным? Стены, постель, женщина рядом со мной… все неуловимое, ускользающее. Я высадилась на планете, слишком похожей на Землю. Я убила своего напарника. Я видела смерть Чи. Я сплю в постели Джелки… Но все это не складывалось в общую картину. Сознание уплывало, утратив связь с моим телом и моим прошлым; ощущение было… никаким, да я и не анализировала его, просто позволила ему завладеть собой.
Спустя некоторое время возникла мысль: «Может, я больна».
Все становится на свои места, если я больна. Пусть проходят часы… дни… недели, и за все, что произойдет, будут нести ответственность микробы. Больные люди не могут участвовать в собственной жизни.
Воображение рисовало передо мной картину микроорганизмов, курсирующих по моей кровеносной системе. Оказывается, вот в чем заключается преимущество специализации в экзобиологии — я могла вообразить огромные микроорганизмы.
Те, что нравились мне больше всего, выглядели в точности как яйца из моей коллекции.

РАЗНЫЕ ТИПЫ МЕТАБОЛИЗМА

Весло приподнялась на локте и спросила:
— Ты уже проснулась, Фестина?
— Трудно сказать. Можно ли считать, что человек проснулся, если он лежит, представляя себе, как похожие на иглы микробы протыкают его капилляры?
— Может, стоит спросить моих предков? Хотя тебе придется объяснять им, что такое капилляры, ведь они не такие умные, как я.
— Мне кажется, я заболела. Весло приложила руку к моему лбу:
— Так мать всегда делала, когда я болела. — Она подождала, с серьезным видом глядя на меня, убрала руку и спросила: — Теперь тебе лучше, Фестина? Хочешь, я снова положу руку тебе на лоб?
Я улыбнулась:
— Лучше я просто полежу немного.
— Ты уверена? Может, принести еды или воды? Не хочешь сходить в ванную?
Мда‑а… Если ее целью было вытащить меня из постели, последние слова возымели свой эффект.
Внезапно я почувствовала (почти одновременно) зверский голод, жажду и необходимость воспользоваться туалетом. В течение нескольких секунд я боролась с собой, пытаясь вернуться к недавнему состоянию, странному, но спокойному; однако была ли я больна или просто эмоционально перегружена, телесные нужды оказались более настоятельны.
— Помоги мне встать, — пробормотала я. — Пожалуйста.
Она скатилась с постели, протянула мне руку и, когда я взяла ее, дернула с такой силой, что вода подо мной заходила ходуном. Какая‑то часть меня хотела, чтобы, приняв вертикальное положение, я почувствовала головокружение; однако рези в мочевом пузыре и головокружение были несовместимы.
— Покажи, где тут туалет, — проворчала я.
Он обнаружился в задней комнате — прозрачная стеклянная чаша с сиденьем соответствующей формы. Весло вошла в комнату вместе со мной и, похоже, уходить не собиралась… хотя о каком уединении может идти речь, со стеклянными‑то стенами? Я села и занялась своим делом; Весло сморщила нос:
— Она у тебя желтая, Фестина.
— А у тебя, надо полагать, прозрачная? — спросила я, но тут же сама ответила: — Конечно… иначе я видела бы, как твой мочевой пузырь плавает внутри тела. У тебя, видимо, просто чертовский метаболизм.
— У меня такой метаболизм, как надо, — фыркнула она. — Ты закончила?
Я встала, спрашивая себя, вела ли она те же самые разговоры с Джелкой, когда ему требовалось заглянуть в эту комнату. Хотя… какая разница?

ТРИ ДНЯ

Когда мы привели себя в порядок, Весло вызвалась заказать синтезатору еду.
— Уж и не знаю, может, я слишком больна, чтобы есть, — сказала я, прекрасно понимая, что это ложь.
Я была не больна — просто потерпела крушение — в душевном, умственном, да и физическом смыслах.
И такое состояние длилось три дня.
Почему это обрушилось на меня именно в тот момент, когда Весло пошла за едой? Почему не раньше или позднее? Полагаю, дело в том, что со времени высадки на Мелаквине я впервые оказалась одна, причем без необходимости что‑либо делать: некому помогать, некого хоронить… ни приказов, ни поручений, ни жесткого расписания. Впервые за много лет мое будущее не было предопределено кем‑то другим, и разум не был загружен выполнением непосредственных обязанностей. Я чувствовала странную пустоту внутри и испытывала не облегчение из‑за того, что сброшена ноша, но пугающее ощущение, будто какая‑то часть меня незаметно оторвалась и безвозвратно утеряна.
Одна, одна, одна! В лишенном красок городке, обитатели которого все равно что мертвы, если не считать единственной женщины, непосредственной, словно дитя, и неспособной понять ни моего безобразия, ни моей ограниченности, ни моей боли…
Три дня миновали. Я не могла бы описать их, хотя сказать, что я ничего не помню, значило бы погрешить против истины. Я не в состоянии перечислить, что делала, но в глубине души сохранился каждый час, пронизанный горечью, злостью или сожалением.
Время от времени я сознательно возвращаюсь к тем дням — чтобы убедиться, что ничего не забыла. А иногда воспоминания всплывают сами; я вдруг обнаруживаю, что бормочу «Мне очень жаль!» в тишине пустой комнаты.
Незабываемый привкус горечи.
Весло на свой лад заботилась обо мне — то предпринимала попытки успокоить, то теряла терпение оттого, что я никак не «перестану быть такой глупой». Иногда она в ярости убегала, обзывая меня «проклятым глупым разведчиком, ужасно, ужасно скучным». Однако потом возвращалась, обнимала меня, пыталась найти слова, которые помогли бы мне вернуться в настоящее. Кормила меня; напоминала, что нужно умыться; спала рядом со мной, когда я без сил падала на постель.
Когда на четвертый день я проснулась… не скажу, что кризис миновал, и мне стало лучше, потому что тогда я выглядела бы сильнее, чем была на самом деле. Я чувствовала себя хрупкой, как яичная скорлупа; но какая‑то крошечная часть меня уже устремилась в будущее.
Когда Весло проснулась, я снова смотрела запись Чи и Сил, и на этот раз меня интересовала только карта.

ГЕОГРАФИЯ

Еще находясь на «Палисандре», я видела, что нижняя половина континента представляет собой широкую степную равнину, с юга ограниченную горной цепью, а с севера — тремя расположенными друг за другом озерами, протянувшимися в глубь материка. Чем больше я вспоминала картинку из космоса, тем больше оно напоминало мне Северную Америку Старой Земли: Великие озера в центре континента, леса к северу от них и травянистая равнина к югу. Параллель не была совсем уж точной и все же поражала воображение — будто кто‑то наложил земные реалии на тектоническую плиту другой планеты.
Если рассуждать с позиции Земли, я находилась недалеко от южного побережья самого южного из Великих озер — озера Эри, — а город, о котором рассказывали Чи и Сил, лежал в нескольких сотнях километров к югу, где‑то в горах вдоль побережья «Карибского» моря.
Путь отсюда туда выглядел подозрительно легким. Регион непосредственно к югу от озера зарос лесом (вряд ли Весло успела всерьез разредить его); однако через несколько дней я выйду на открытую, заросшую травой равнину, и оставшийся путь больше всего будет напоминать прогулку.
Без сомнения, будут и трудности — придется пересекать реки, избегать встреч с дикими животными… да и зима могла наступить уже через несколько недель. Однако к тому времени я буду уже существенно ближе к экватору, и если погода на Мелаквине тоже мало отличается от земной, мне, возможно, даже не удастся увидеть снега.
Когда передача закончилась, я со слов Сил занесла в блокнот подробное описание того, как найти вход в подземный город. Позже я снова просмотрю передачу, а пока выберу лучший из оставленных Джелкой пищевых синтезаторов и сложу остальное снаряжение. Еще раз прокручивая запись, я проверю, не упустила ли каких‑нибудь деталей.
И через час буду готова к походу на юг… если не считать одной маленькой детали.
— Ты пишешь, Фестина, — сказала Весло. — Значит ли это, что ты снова в своем уме?

ПОСМОТРЕТЬ МИР

— Пока ты была не в своем уме, — продолжала она, — с тобой было ужасно скучно, Фестина. Я даже начала подумывать, не лечь ли мне с остальными предками и не уснуть ли навеки.
— Рада, что ты не сделала этого. На три четверти я все еще не в своем уме, но, по крайней мере, больше себя не оплакиваю. Как ты?
— У меня не бывает подобных трудностей, — ответила Весло. — Разве что проклятые разведчики могут заставить меня грустить или скучать.
— Повезло тебе, — пробормотала я. Она посмотрела на меня с видом оскорбленного достоинства. Я вздохнула. — Ладно. Давай обсудим кое‑какие важные проблемы. Ты не хотела бы посмотреть мир?
— Я и сейчас вижу мир, Фестина. Он ведь не невидимый.
— Посмотреть другую часть мира. Как далеко ты уходила от дома?
Она опустила взгляд.
— Как далеко, как далеко… Когда другие разведчики ушли с моей сестрой, некоторое время я была… не в своем уме, вроде как ты. Позже я попыталась отправиться следом за ними; наверно, тогда я все еще была не в своем уме. Я много дней шла тем же путем, что и они, и в конце концов вышла к широкой, глубокой реке. Пересечь ее было мне не под силу, но я попыталась. И едва не утонула, как тогда, в озере. Ужасно неприятно. Счастье, что в реке было сильное течение — оно несло меня, пока не выбросило на берег. На тот же самый берег, с которого я пыталась пересечь реку. Я подумала — может, повторить попытку? Но у меня не хватило мужества.
Она вскинула взгляд, как бы желая проверить, не насмехаюсь ли я над ее трусостью.
— Это было мудрое решение, — заверила я ее.
— Я не чувствовала себя мудрой, а печальной и одинокой. Много дней я просидела на берегу реки, спрашивая себя, как сестра сумела пересечь ее. Мы не приспособлены, чтобы плавать. Может, разведчик Джелка дотащил ее до берега, как ты меня тогда на озере? Обхватил руками и… ну, как‑то помог.
Мы замолчали, осмысливая возникшую в сознании картину.

УСЛУГИ ПРОВОДНИКА‑ТУЗЕМЦА

— Ладно, — заговорила я наконец. — Значит, ты уже путешествовала. Хочешь повторить?
— Что ты имеешь в виду, Фестина?
— Я знаю, куда ушли Джелка и Уллис. И собираюсь пойти туда тоже. Мне хотелось бы, чтобы ты пошла со мной в качестве проводника.
— Мы встретимся с разведчиком Джелкой?
— И с Уллис, и с твоей сестрой. — Возможно, я была чересчур резка. — Как ее зовут?
— Еэль, — ответила Весло. — Это такая противная рыба.
— Это ее настоящее имя? — недоверчиво поинтересовалась я.
— Да, — ответила Весло и добавила совсем тихо: — Одно время я думала, что Еэль — не такая уж плохая рыба.
Я с трудом сдержала улыбку.
— Ты пойдешь со мной, Весло? Я была бы рада твоей помощи.
— Это правда? Я могу помочь разведчику?
— Несомненно. Разве ты не помогала мне все эти дни?
— Это другое, Фестина… ты была не в своем уме. Теперь ты снова разведчик и не нуждаешься в моей помощи.
Я внимательно пригляделась к ней: голова поникла, плечи ссутулились. Поколебавшись, я похлопала ее по плечу; сейчас стеклянная кожа ощущалась как прохладная.
— Другие разведчики заставляли тебя чувствовать себя бесполезной, так?
— И ты тоже, Фестина. — Женщина по‑прежнему не поднимала головы. — Ты умеешь много всяких штук. Даже когда кажется, что ты говоришь глупости, мне становится страшно — вдруг это я чего‑то не понимаю? Ты умеешь плавать, разводить костер; у тебя есть видящая машина. Ты знаешь названия растений и животных — ты вспоминала их, когда была не в себе. Я прожила здесь всю свою жизнь, но не смогу столько перечислить… Тебе известно о моем мире больше, чем мне. — Внезапно она вскинула взгляд и посмотрела прямо мне в лицо: — Чем я могу помочь тебе, Фестина? Ты хочешь, чтобы я развлекала тебя в постели? Разведчикам нравится это.
— Весло… — Когда я встречусь с Джелкой, ему многое придется мне объяснить! — Мне нужна твоя помощь, чтобы нести вещи. Это не слишком эффектно, зато очень важно — ты гораздо сильнее меня. И пока мы будем идти, я многому тебя научу. Кроме того, если я пойду одна, мне будет одиноко и грустно. Мне нужен товарищ, и я хочу, чтобы это была ты.
— Фестина, ты правда так думаешь? Может, тебе просто жалко бросать меня и ты говоришь: «Пойдем со мной, Весло»? Не хочу обременять тебя, Фестина. Да, одной грустно, но еще хуже с тем, кто тебя ненавидит.
— Я не ненавижу тебя и никогда не возненавижу. Послушай, Весло, если я уйду без тебя, то на протяжении долгих недель буду вынуждена оставаться наедине со своими мыслями. Мне этого не выдержать… по крайней мере сейчас. С тобой… С тобой я сумею сохранить здравый ум… Настроение, конечно, будет ни к черту, но я справлюсь. Кроме того, разведчики никогда не ходят в одиночку, если могут избежать этого. Одной путешествовать в тысячу раз опаснее, чем с напарником.
Лицо у нее просияло.
— И я буду твоим напарником? Настоящим напарником?
Я закрыла глаза, почувствовав, как сжалось сердце. «О господи, Ярун!» — подумала я. Однако он первый сказал бы мне: «Все правильно, действуй».
— Да, — ответила я. — Ты будешь моим новым напарником — если захочешь.
Она вскочила и так крепко обняла меня, что чуть не сломала ребра. Наверно, мне пришлось бы несладко, если бы у нее внезапно не возникла новая мысль.
— Теперь, когда я стала разведчиком, мне тоже придется себя обезобразить?
Я не знала, смеяться мне или плакать.

ЧАСТЬ XI ПУТЕШЕСТВИЕ

ПРЕВРАЩЕНИЕ ТРАВЫ

Возвращение на берег озера в гробу Весла оказалось приятнее, чем прошлое — ночное — путешествие. На этот раз был виден коричневато‑зеленый свет, пусть приглушенный слоем воды, но все же достаточный, чтобы различить, что творится вокруг. Я лежала на животе и смотрела сквозь переднюю стенку, надеясь разглядеть рыб. Несколько раз мне это удалось — красноглазый окунь заметил нас и в ужасе умчался прочь, — но теперь я не пугалась, когда мы сталкивались с кем‑нибудь, потому что ждала этого.
Судно пристало к берегу, крышка поднялась, и я принялась выгружать снаряжение: рюкзак, Тугодум, пищевой синтезатор Джелки. Последний был ужасно тяжел, и если бы мне пришлось нести эту штуковину самой, я бы проходила в день всего несколько километров, а потом падала бы в изнеможении. Весло поднимала его играючи — что ж, перестраивая себя с целью достижения прозрачности и бессмертия, ее предки, надо полагать, в качестве вознаграждения обрели и силу гориллы.
И стеклянная женщина чувствовала себя ущербной по сравнению со мной?
Спустя две минуты судно закрылось и заскользило по озеру за Веслом. Я тем временем решила проверить пищевой синтезатор. Если он не работает, мы, конечно, не откажемся от путешествия — я могла с помощью «станнера» настрелять дичи или насобирать орехов и ягод — но тогда мы будем двигаться медленнее, и не исключено, что зимние холода атакуют нас. Кроме того, я предпочитала не есть местную флору и фауну. Да, все растения и животные выглядели как на Земле, но это еще не означало, что они не ядовиты. Даже будь они точными аналогами земных, это не гарантировало бы безопасности. Что, если приготовишь на ужин кролика, а потом обнаружится, что он бешеный?
Поскольку синтезатор работал от солнечных батарей, я поставила его на солнце и загрузила в бункер траву, которую нарвала на склоне утеса. Жернова тут же зажужжали, перемалывая растения в пюре: добрый знак. Не было никакой возможности догадаться, сколько времени понадобится машине, чтобы сделать свое дело: разложить траву на аминокислоты и собрать их в съедобные шарики; может, пять минут, может, несколько часов. Так или иначе, день только разгорался, под защитой утеса было тепло и мирно. Я четыре дня носила одежду, не снимая, и теперь с удовольствием оголила верхнюю часть туловища… может, просто чтобы почувствовать на коже тепло осеннего солнца.
На протяжении нескольких минут мы были наедине — я и планета.

ОДНА

Никогда прежде я не оставалась одна… по крайней мере, так, как сейчас. Частенько я оказывалась одним из двух единственных разумных созданий на планете — вторым был, конечно, Ярун. Однако высадка на планету — это совсем другое: тогда передо мной стояла определенная цель, имелся длинный перечень исследований, которые требовалось выполнить, и космонавты на корабле слушали, как мы переговариваемся. Даже маленькой девочкой я практически не бывала одна: потенциального разведчика начинали нагружать знаниями с трех лет, плюс еще работа по хозяйству. Время от времени наша семья брала отпуск; время от времени я увиливала от занятий и пряталась в «потайных местах», о которых родителям было известно со времен их собственного детства. Но куда бы я ни пошла, меня сопровождала мысль о том, что вернуться все равно придется. Нельзя освободиться от обязанностей, просто убегая от них. В результате груз на плечах лишь возрастает.
Теперь я свободна… пусть далее это произошло насильственно. Что изменится, если я останусь на этом побережье навсегда? Джелка меня не ждет. Может, он даже не обрадуется, увидев меня: подумаешь, какая‑то девчонка, которая пыталась обратить на себя внимание, таскаясь за ним в Академии.
Вот Уллис будет счастлива встретиться со мной, это точно — мы жили в одной комнате и неплохо ладили. Тем не менее я помнила, как однажды вечером она жаловалась после нескольких часов занятий: «Кому нужна зоология, Фестина? Каталогизировать животных так же бессмысленно, как собирать коллекции. Меня интересует лишь одна система классификации: то, что может убить, и то, что не может убить». Даже если Уллис встретит меня с распростертыми объятиями, у нее наверняка мелькнет мысль: «Зоолог… Ну почему не человек, обладающий полезными навыками?»
Зачем навязываться им? Может, лучше просто лежать на солнце. Со мной Весло, я могу давать ей уроки английского…
«И что потом, Фестина? Помогать Веслу очищать от деревьев поля, чтобы доказать, что вы обе „цивилизованные“? Просто от скуки развлекаться с ней в постели? Терпеть такое времяпрепровождение, пока сможешь, а потом лечь рядом с ее предками? Это будет просто еще один и отнюдь не самый лучший способ умереть: иссохнуть под воздействием радиации, которая кормит стеклянных людей».
— Я разведчик, — вслух сказала я. Это не прозвучало напыщенно — просто слова, сказанные под ропот набегающих на берег волн и шелест ветвей под ветром. Я дотронулась до своей щеки и повторила: — Я — разведчик.
Рассматривать это как долг было глупо; но вот как открытую возможность…
Какая‑то не лишенная сентиментальности потребность подталкивала меня обратиться с речью к Яруну — чтобы извиниться или пообещать. Однако все, что приходило на ум, казалось слишком банальным, чтобы стоило произносить это вслух.
Солнце продолжало приятно нагревать кожу. Я проводила взглядом чайку, взлетевшую с вершины утеса и воспарившую в безоблачное небо.

ТОПОР ВЕСЛА

Десять минут спустя к берегу причалило судно Весла. Она вышла оттуда и с отрепетированной небрежностью качнула серебристым топором, висящим на плече. Он выглядел очень тяжелым, но не металлическим — то ли пластик, то ли керамика. Из чего бы он ни был сделан, я готова была поспорить на свои любимые яйца, что его лезвие достаточно остро, чтобы его можно было использовать для бритья; культура, способная сделать женщину стеклянной, несомненно, в состоянии создать нечто, имеющее острый как бритва край.
— Во время нашего путешествия, — заявила Весло, — мы время от времени будем очищать местность от деревьев. Тогда мы сможем сообщить разведчикам, что путешествовали как цивилизованные люди.
— Позволь мне высказать одно предположение, — сказала я. — Обучая тебя нашему языку, Джелка не объяснил значения слова «экология».

ВЕСЛО ПРОБУЕТ НАШУ ЕДУ

Прежде чем я прочла Веслу лекцию о бережном отношении к окружающей среде, мягко защебетал пищевой синтезатор. Я взглянула на часы: прошло восемнадцать минут с тех пор, как я нажала кнопку ВКЛ. Может, Джелка и слабоват по части объяснений, но что касается превосходно действующих приспособлений, тут ему нет равных!
Выдвинув ящик в нижней части синтезатора, я обнаружила там около тридцати желеобразных шариков, каждый размером с мой большой палец: светло‑розовых, зеленоватых, тускло‑коричневых и практически бесцветных. Я взяла розовый шарик и понюхала его, запах был как у дешевого леденца.
— Что это, Фестина? — спросила Весло.
— Еда.
Она скептически сморщила нос:
— Еда разведчиков?
— И еда Весла.
На протяжении трех дней, пока я была не в себе, Весло приносила нам обеим еду, приготовленную большим синтезатором, и теперь я знала, что она обычно ест. Большинство блюд очень походили на земные — лапша, вафли, супы — однако все они были прозрачны, как стекло. Желеобразные изделия синтезатора Джелки выглядели полупрозрачными и сильно отличались от того, чем питалась Весло.
— Попробуй вот тот бесцветный, — посоветовала я. — Спорю, у него хороший вкус.
— Положить это в рот? Нет, нет, — возразила она. — Он какой‑то зеленоватый. Он грязный!
— Это особая еда, она не может быть грязной, — я взяла бесцветный шарик. — Видишь? По‑моему, очень мило выглядит.
— Теперь ты прикоснулась к нему.
— Руки у меня чистые… и кожа не облезает, знаешь ли. Иначе ты уже бы испачкалась. — Мой ответ, однако, явно не убедил ее. — Весло, если тебе не нравится еда из синтезатора, что ты будешь есть? Хочешь, чтобы я убивала для тебя животных? Или рвала растения, которые считаю съедобными? Может, ты предпочитаешь есть сырую рыбу? Или ягоды малины?
Она в ужасе широко распахнула глаза:
— Я попробую машинную еду.
Весло быстро выхватила у меня прозрачный желеобразный шарик. С видом человека, глотающего лекарство и полного решимости покончить с этим как можно быстрее, стеклянная женщина сунула шарик в рот и проглотила, не разжевывая. Наверняка хотела, чтобы он проскочил в желудок, прежде чем она ощутит его вкус и подавится.
Повисло молчание.
— Ну и как? — спросила я.
— Не знаю. Посмотрим, не заболею ли я.
«Хорошее начало», — сказала я себе. Если я могу есть ее еду, она, скорее всего, в состоянии есть мою; однако не будем торопиться. Тем временем, пока солнце ярко светит, организм Весла будет осуществлять процесс фотосинтеза — как это делают ее предки.
— Ну, а теперь в путь.

НАЧАЛО ПУТИ

Наш подъем по крутому берегу лишний раз доказал, насколько сильна Весло: с пристегнутым на спине синтезатором она шла с таким видом, будто его не было вовсе. Я беспокоилась, что ремни могут натереть ей голые плечи; однако время шло, а стеклянная женщина не жаловалась, и я сделала вывод, что кожа у нее такая же прочная, как стекло.
Дальше наш путь на юг лежал по заросшему деревьями ущелью. Я решила сделать небольшой крюк, чтобы обойти дупло, где покоился труп Яруна; мы пошли вдоль быстрого ручья, который, согласно показаниям моего компаса, тек на юго‑восток. Идти оказалось нелегко — по берегу рос густой подлесок — но я продолжала двигаться в этом направлении минут десять, пока место захоронения моего напарника не осталось позади, и лишь потом снова повернула на юг. Мы выбрались из ущелья и зашагали по более ровной лесистой местности.
Еще много времени спустя я машинально обходила любое дупло, попадавшееся нам на пути. ПОХОД (Часть 1)
Вот что мне запомнилось из этого первого дня.
Мирное спокойствие леса — и внезапно нахлынувшее ощущение, что нужно разрушить эту тишину, болтая всякую ерунду, чтобы заглушить гложущее меня чувство вины.
Как странно звучал голос Весла, приглушенный окружавшими нас деревьями, когда она отвечала мне.
Шорох опавших листьев под ногами.
Выводок перепелов, внезапно выпорхнувших из укрытия при нашем приближении.
Стая диких гусей, клином летевших на юг; их далекие пронзительные крики.
То, как мы поднялись на более возвышенное место и увидели раскинувшееся вдали, поблескивающее в ясном солнечном свете болото.
Маленькая выхухоль, покачивающаяся на воде ручья.
Всякий раз после того, как мы хлюпали по грязи, Весло тщательно очищала ноги. («Фу, какая гадость, Фестина! Люди подумают, что я глупая, если ноги у меня будут такие гадкие, коричневые».)
Крупная голубая цапля, балансирующая на одной ноге и клювом разыскивающая в воде добычу.
То, как по пути через болото я взяла у Весла топор, срезала рогоз и раскрошила его пушистую головку.
Сводящая с ума мысль о том, что вокруг лежит множество всяких яиц: в камыше — яйца цапли, в тине — черепашьи, в ручье — гроздья лягушачьих. Я понимала, что это чушь — на Земле поздней осенью мало кто откладывает яйца, — однако все время испытывала острое желание заглянуть в заросли камыша или сковырнуть носком ноги комок грязи… как будто яйца каким‑то мистическим образом взывали ко мне.
Иногда я поддавалась этому порыву, но ничего не находила. Пришедшие на смену дню сумерки застали нас на дальнем краю болота.

МОЙ СПАЛЬНЫЙ МЕШОК

Болото упиралось в лес, так что мы сделали привал уже под деревьями. Весло отправилась собирать растопку для костра, а я — болотную траву, чтобы «скормить» ее синтезатору. Когда машина начала перерабатывать растения, я подошла к своему рюкзаку и задумалась, стоит ли раскрывать спальный мешок.
Как и почти все снаряжение разведчиков, наши стандартные спальные мешки, сделанные из специального материала вроде фольги, были очень компактные. Удивительно, но весь мешок можно было свернуть до размера не больше ладони.
Вообще‑то так выглядела его заводская упаковка. Стоило ее вскрыть, как мешок превращался в массу измятой фольги, непокорно вздымавшуюся от малейшего ветерка и достаточно гладкую, чтобы выскользнуть из рук, если не вцепиться в него мертвой хваткой. Мое самое лучшее достижение по складыванию спального мешка состояло в том, что на свет появился бугорчатый ком размером с подушку. Попробуйте после этого запихнуть его в рюкзак!
Итак, открывать или не открывать спальный мешок — тот еще вопрос. Провести ночь на свежем воздухе, довольствуясь теплом лежащей рядом Весла, или открыть мешок и потратить всю остальную жизнь на этой планете, сражаясь с бесформенной грудой фольги?
Черт с ним. Лучше дрожать от холода.

У КОСТРА

Мы поели, сидя у костра; Весло выбирала бесцветные шарики, я — все остальные. Предварительно пришлось загружать синтезатор в несколько приемов, чтобы получить достаточное количество пищи.
За едой мы разговаривали, точнее, говорила Весло, а я задавала наводящие вопросы. Мне хотелось как можно больше узнать о Мелаквине; в особенности то, что касалось его истории.
Она не знала почти ничего. Давнее прошлое — полная пустота; о ближнем имелись крайне смутные сведения. Весло не помнила даже своего отца — мать как‑то показала ей мужчину, спящего в «Башне предков». Когда мать была беременна, он просто решил, что с него хватит.
Это произошло сорок пять лет назад.
Меня неприятно поразило известие о том, что Веслу сорок пять лет: она оказалась почти вдвое старше меня. С другой стороны, возраст как будто не оказывал воздействия на ее народ, и, может, не стоит относиться к ней как к ребенку, только потому, что ее английский слишком примитивен? «Интересно, как быстро ты освоишь ее язык?» — спросила я себя.
Это породило один интересный вопрос:
— Весло, как ты научилась языку разведчиков? Тебя учили Джелка и Уллис?
— Да.
— Они хорошо справились… И долго они тут пробыли?
— Весну и лето, три года назад.
— Ты выучила английский всего за полгода? Это удивительно быстро, Весло.
— Я очень умная, Фестина, — ответила она. — Не глупая, как разведчики.
Меня словно ударило: может, она и права. Перестройка организма сделала ее сильнее и крепче; почему же не умнее? По общему признанию, попытки землян в направлении того, чтобы сделать людей умнее, практически не увенчались успехом: вмешательство в мозг оказалось настолько сложным процессом, что все эксперименты по повышению интеллектуального уровня заканчивались трагической неудачей. Даже «успешные» исследовательские проекты в этом направлении давали соотношение: десять тысяч тех, кто в умственном отношении недалеко ушел от овоща, на каждого ребенка выше уровня нормы. Тем не менее, если Мелаквин настолько преуспел в различных модификациях ДНК, почему бы не развить и повышенные способности к обучению? Ничего столь грубого, как простое увеличение вместимости черепной коробки; просто более полное использование тех возможностей, которые и отличают человека от животного…
Неотония. Может, это и есть ответ на вопрос?
«Неотония» — биологический термин, говоря проще — затянувшееся детство. В этой категории победителями являются люди, по крайней мере на Земле; есть виды, которым требуется больше времени для достижения сексуальной зрелости, но никто не нуждается в столь длительной родительской опеке, как Homo sapiens. Время от времени ученые высказывают идею, что неотония — решающий фактор в развитии человеческого интеллекта. В конце концов, детям приходится за очень короткое время усвоить огромное количество знаний. Многие эксперты полагают, что долгое детство придает способности людей к обучению определенную инерцию на годы вперед, и именно это делает нас более продвинутыми в умственном отношении по сравнению со всеми другими земными видами. Если на протяжении десяти‑пятнадцати лет усваивать знания с высокой скоростью, то естественным образом обгонишь животных, у которых этот срок составляет два месяца.
Допустим, мелаквинские инженеры еще дольше растянули фазу обучения — на десятилетия по сравнению с нами, людьми с обычной плотью. Предположим, в сорок лет можно осваивать языки с той же легкостью, как это делает ребенок, только‑только начинающий ходить. И при этом долгое детство стеклянных людей не несет в себе никакого риска для них: они практически неуязвимы, а все их нужды удовлетворяются с помощью машин наподобие синтезатора.
С другой стороны, «детский» мозг имеет и свои отрицательные стороны; после нескольких десятков лет работы на высокой скорости легко может произойти «выгорание». Существуют же химические процессы, ответственные за чувство интереса, любопытства, способность удивляться? Может, чтобы сконструировать «детский» мозг, инженерам пришлось интенсифицировать химические процессы до слишком высокого уровня — такого, который невозможно поддерживать вечно. После многих лет интенсивной работы соответствующие железы просто выдыхаются от перегрузки. И каков результат? Мотивационное истощение и глубокая метаболическая летаргия.
Конечно, это были всего лишь догадки, но они объясняли многое. Я смотрела на сидящую напротив Весло, на лице которой играли отблески костра. И вдруг почувствовала жжение в глазах. «Глупо сожалеть, — уговаривала я себя. — Любой организм рано или поздно разрушается. У моего отца первым не выдержало сердце… у матери печень. Почему так невыносимо горько думать, что слабое место Весла — ее мозг?»
Однако слезы продолжали жечь глаза.
Ночь мы проспали спина к спине, от зверей нас охранял Тугодум. У меня только ноги замерзли, все остальное хорошо защищало то, что осталось от костюма. За час до рассвета я не выдержала, встала, собрала листья и насыпала их себе на ноги от бедра до щиколоток, чтобы хоть как‑то укрыться от ветра. Сразу же стало теплее — черт, надо было сделать это раньше! Мой инстинкт самосохранения явно притупился, и нельзя допустить, чтобы так продолжалось дальше.
Утро выдалось облачное, и к полудню пошел дождь. Хорошо было то, что мы шли по лесу; плохо — что деревья потеряли уже много листьев. Сбегающие по телу Весла водяные струйки выглядели как на оконном стекле.
Дождь с перерывами продолжался полтора дня. Поначалу было тепло, но на второе утро, согласно показаниям Тугодума, температура упала до пяти градусов. Я от всей души надеялась, что это не начало серьезного похолодания, тем более что на протяжении третьего дня нашего путешествия температура стабилизировалась, и облака разредились настолько, что сквозь них начало проглядывать солнце. К этому времени мы уже добрались до края леса; остались лишь небольшие рощицы, за которыми открывалась просторная равнина.
На следующий день пришлось обойти огромное стадо буйволов, пасущихся прямо у нас на пути. Весло удивилась, что мы не пошли прямо сквозь стадо; однако крупные жвачные славятся своим дурным нравом, и мне не хотелось, чтобы нас затоптали. На то, чтобы сделать крюк, у нас ушло четыре часа, вот какое это было большое стадо — несколько тысяч животных, все заросшие лохматой зимней шерстью.
Обойдя стадо, мы снова двинулись в южном направлении и где‑то в середине дня наткнулись на стаю волков. Без сомнения, они подбирались к буйволам. Не помню, охотятся волки днем или ночью; по‑моему, они нападают, когда сочтут нужным, и валят детенышей или престарелых животных, которые слишком слабы, чтобы защищаться. Пока что они разглядывали нас с расстояния примерно в сотню метров, прикидывая, сгодимся ли мы в качестве возможной добычи.
— Похлопай в ладоши, — негромко попросила я Весло.
— Зачем, в знак восхищения перед этими псами?
— Просто делай, что я говорю.
Она несколько раз хлопнула в ладоши; стекло о стекло — каждый хлопок прозвучал громко, словно удар молота. От грохота у меня даже уши заложило, но волки исчезли, словно туман на рассвете, без единого звука растаяли в высокой траве.
В этот день больше никаких тревожных встреч с животными не было. Вообще во время всего путешествия они держались в стороне. На ровной местности не составляло труда заметить их издалека — диких псов, кроликов, койотов — но они всегда исчезали прежде, чем мы подходили близко. Птицы подпускали нас к себе; подозрительно разглядывали с деревьев и кустов или огромными стаями носились над головами. В тот же день, когда мы встретили буйволов, я подняла взгляд на одну такую стаю и воскликнула:
— Вот дерьмо!
— Что такое?
Я стояла, вглядываясь в небо.
— Ты знаешь, что это за птицы?
— Нет, Фестина.
— Я, конечно, не уверена… но, по‑моему, это странствующие голуби.

ГОЛУБИ

— В каком смысле «странствующие»? — спросила Весло.
— Не знаю, почему они так называются, — ответила я, — Они вымерли пятьсот лет назад.
— Что значит «вымерли»? Погибли?
— Да.
Весло рассмеялась:
— Мертвые не летают, Фестина. Ты совсем глу… совсем запуталась.
Я не отвечала. За последние несколько дней мне пришлось признать, пусть и неохотно, что Мелаквин — фактически двойник Земли; однако зрелище вымерших животных потрясло меня. На Новой Земле нет странствующих голубей, потому что когда Лига Наций создавала для человечества новый дом, они имели возможность дублировать лишь то, что уцелело…
— Черт, какая же я глупая! — я хлопнула по лбу ладонью.
— Нет, ты не глупая, ты просто запуталась, — великодушно повторила Весло.

ДУБЛИКАТЫ

За все время пребывания на Мелаквине на меня воздействовало столько отвлекающих факторов — среди которых многие вызывали страх, — что разум оказался не в состоянии сложить вместе отдельные кусочки головоломки. В свое время Лига Наций буквально создала Новую Землю в качестве убежища для тех, кто был готов уважать законы галактики. Люди, не желающие отказываться от вооруженного насилия, остались на старой планете, продолжая проводить прежнюю политику загрязнения окружающей среды и войн, сложившуюся на протяжении столетий. Остальные получили новенькую, чистую планету и множество других даров: прежде всего космические двигатели, «таблетки молодости» и другие «мелочи», которые предназначаются исключительно для представителей разумных рас.
Почему мне понадобилось так много времени, чтобы вспомнить, что Новая Земля — искусственно сконструированная планета? Какая же ты глупая, Фестина. Однако теперь глаза у меня открылись, и все обрело смысл.
По‑видимому, какое‑то время назад — достаточно давно, потому что в истории не зафиксировано это событие — представители Лиги Наций посетили Землю. Они сделали землянам то же самое предложение, которое впоследствии повторили в двадцать первом столетии: докажите свою разумность, отказавшись от насилия, и мы подарим вам звезды. Как и позже, в те доисторические времена часть людей ответили «да», а другая часть «нет»… и тем, кто согласился не убивать, был подарен новый дом в другой части галактики.
Здесь, на Мелаквине.
Видимо, эта планета была скопирована Лигой Наций с Земли в те времена, когда странствующие голуби еще не вымерли. Где‑то на Мелаквине наверняка есть дронты, моасы и другие виды животных, позже вымершие на нашей Земле; если только люди, оказавшиеся на Мелаквине, не уничтожили их снова.
«Нет, — мысленно рассуждала я, — они убили не животных, а самих себя». Независимо от того, были биоинженерные разработки их собственным изобретением или даром Лиги, они превратили себя в стеклянные создания типа Весла — более стойкие, более сильные, более умные; но эта эволюция завела их в тупик.
— Фестина, — сказала Весло, — ты снова не в своем уме?
Размышляя, я, наверно, стояла неподвижно, словно каменная.
— Нет, — ответила я. — Это не так… хотя ты, может, подумаешь, что я не в своем уме, когда услышишь, что я хочу сделать.
— И что же это?
— Мы попытаемся найти камни и создания, которых, скорее всего, нет.

ПАЛЕОНТОЛОГИЯ

Есть одно простое различие между Старой и Новой Землей: на исходной планете имеются окаменелости; на дубликате они отсутствуют. Когда Лига Наций искусственно создавала на Новой Земле песчаник, известняк и сланец, они не стали добавлять в них вкрапления остатков древней жизни. То же самое касалось и других полезных ископаемых — безо всяких окаменелостей.
Я готова была поспорить на что угодно, что и на Мелаквине их нет.
Самым многообещающим в этом смысле в пределах видимости казался берег ручья, протекающего в получасе ходьбы от нас. Там, где вода уходила в почву, обнажились камни, которые в любом другом варианте пришлось бы выкапывать. Если, проверив несколько десятков, я не обнаружу никаких окаменелостей, это подтвердит мою правоту.
— Идем вон к тому ручью, — велела я.
— Хорошо, Фестина, — смиренно ответила Весло.
В этой части равнины текло множество ручьев. Большинство были шириной в несколько шагов и едва по бедро глубиной, поэтому переходить их не составляло труда — просто холодно и мокро. Тот, к которому мы приближались, был больше среднего, но все же не заслуживал названия «реки»: вялое течение, тридцать метров в ширину, а в самом глубоком месте только‑только скроет нас с головой. По весне он, наверно, становился глубже, но сейчас берег был усыпан гравием, который не покрывала вода.
— Прекрасно! — кивнула я. — Думаю, ничего лучше и искать не стоит.
— Хочешь, я похлопаю в ладоши в знак восхищения ручьем? — предложила Весло.
— В этом нет нужды.
Верхний слой камней выглядел как галька, обточенная водой, — если здесь и сохранились окаменелости, они наверняка стали трудноразличимы. Зато под ними обнаружились образцы получше; были и другие места, где обнажилась порода.
— Весло, будь добра, пойди вдоль берега и поищи камни, торчащие из почвы, — попросила я. — Мне нужны камни с такими краями… не гладкими, как у этой гальки.
— И что делать, если я найду такой?
— Принеси его мне.
Она заколебалась.
— Ты хочешь, чтобы я касалась грязных камней, Фестина? Это не очень приятно.
— Ты потом вымоешь руки… вот он, ручей.
— А вода в ручье чистая?
— Достаточно чистая.
Это было небольшим преувеличением; на самом деле вода выглядела чуть‑чуть мутноватой, хорошо еще, что ил в большой степени смыло вчерашним дождем. Без сомнения, в ручье имелись болезнетворные микробы, всегда присутствующие в неочищенной воде. Тем не менее Веслу не о чем было беспокоиться — наряду с прочими усовершенствованиями, она, скорее всего, обрела неуязвимую иммунную систему. Почему бы и нет? Те, кто ее «создавал», позаботились обо всем.
В этом я завидовала ей. С самого начала нашего путешествия я старательно очищала воду, которую мы пили, кипятя ее на костре и наполняя столько фляг, чтобы хватило на следующий день. На случай, если кипяченая вода кончится, у меня имелись таблетки для очистки воды, но их я экономила, понимая, что пополнить запас невозможно. И все равно меня беспокоила вероятность подцепить какую‑нибудь инфекцию. Если эта планета действительно была копией Земли, созданной тысячелетия назад, здесь могли сохраниться оспа, дифтерия, легочная чума — болезни, уже давным‑давно побежденные на пространстве всей остальной галактики, но, возможно, уцелевшие на Мелаквине.
С видом человека, надеявшегося, что он не найдет ничего, Весло медленно пошла вдоль края воды. Я же пока занялась гравием; наверняка совсем неглубоко под верхним слоем можно найти подходящие камни. Только я откопала несколько и собралась внимательно изучить их, как Тугодум издал сигнал тревоги.

ЭЛЕКТРОМАГНИТНАЯ АНОМАЛИЯ

Я рефлекторно откатилась в сторону, хорошо еще, что в направлении Тугодума, а не прямо в ручей, выключила сигнал прибора и замерла, оглядываясь.
Пока ничего подозрительного не бросалось в глаза, но, стоя у самого ручья, я находилась на три метра ниже уровня равнины. Может быть, опасность была наверху, недоступная взгляду.
Весло пока отошла недалеко и открыла рот, явно собираясь что‑то сказать. Я предостерегающе вскинула руку и приложила палец к губам. Она закрыла рот и тоже принялась настороженно осматриваться.
«Думай, — сказала я себе. — Что такого Тугодум мог обнаружить?» Не стоит предполагать ложную тревогу, хотя Тугодумы часто ошибаются. Однако разведчики, пренебрегающие собственной безопасностью, очень часто заканчивают тем, что их имена появляются на Стене Памяти в Академии.
Может, Тугодум внезапно решил снова «наябедничать» на Весло — неизвестный организм, спасите, помогите! Но ведь я перепрограммировала крошечный мозг аппарата таким образом, чтобы он воспринимал ее как друга, и до сих пор ее присутствие ни разу не обеспокоило его. Разумнее исходить из того, что проблема в чем‑то ином.
Что недоступное моему восприятию мог обнаружить Тугодум? Находясь на берегу ручья, «видел» он не больше меня, а его пассивное рентгеновское сканирование пронизывало почву не глубже чем на десять — пятнадцать сантиметров. Естественно, он бы «почувствовал» рентгеновское излучение или радиоволны…
Радио. Возможно, неподалеку кто‑то передал сообщение по радио. Я быстро прокрутила краткосрочную память Тугодума и проверила диапазон радио. Да: всего пятнадцать секунд назад он зафиксировал отчетливый коротковолновой сигнал. Как это понимать? Поблизости находится другой разведчик? Или кто‑то еще?
Не произнося ни слова, я повернулась к Веслу и указала на ручей. Не проверяя, поняла ли она меня, я повесила Тугодум на плечо и вошла в воду. Можно было спрятаться здесь — на середине ручья вода накрыла бы нас с головой. В рюкзаке у меня имелся маленький аппарат для подводного плавания; воздуха в нем всего на две минуты, но этого хватит, чтобы продержаться под водой в случае крайней необходимости. Я отдам его Веслу; сама же…
Дерьмо! Мне ничего не остается, как использовать ту широкую трубку для подачи воздуха, с помощью которой я пыталась спасти Яруна.

НАБЛЮДАТЕЛЬ

Прошептав инструкции Веслу, я погрузилась в воду, холодную и мутную, однако последнее обстоятельство было только мне на пользу, поскольку могло помешать разглядеть меня, занявшую позицию прямо под поверхностью воды. Весло, конечно, в воде стала и вовсе неразличима.
Я нашла место, где могла стоять на дне, высунув из воды кончик трубки. Разумеется, она была вымыта, но мне по‑прежнему казалось, что пластик имеет привкус крови.
Пытаясь собраться с мыслями, я нацелила сканнер Тугодума вверх, на внешний мир. В мутной воде пришлось увеличить яркость аппарата, чтобы видеть экран; глаза, однако, приспособились очень быстро, и совсем скоро я уже различала, что и где находится.
Спустя тридцать секунд после того, как мы спрятались, над южным берегом показалась голова.
На первый взгляд она выглядела как человеческая голова: гладкая смуглая кожа; более темные губы. Волосы на голове отсутствовали — или, скорее, это была абстрактная стеклянная имитация волос, вроде как у Весла, но чуть‑чуть в другом стиле — и глаза были тоже как у моей спутницы — серебристо‑зеркальные.
Губы растянуты в улыбке… или, может быть, гримасе.
Я похолодела, когда поняла, что сумела разглядеть: к щекам, лбу и шее, создавая подобие маски, были приклеены полоски кожи.
Полоски человеческой кожи.

ЧАСТЬ XII КОЖА

МЫ ПРЯЧЕМСЯ

Незнакомец несколько секунд изучал поверхность ручья, а потом скрылся. Я не двигалась, надеясь, что Весло выполнит нашу договоренность оставаться под водой, пока я не скажу, что пора выныривать. Однако запас воздуха у нее был небольшой и отсутствовал опыт в использовании дыхательного аппарата; поэтому спустя ровно две минуты я подала сигнал подниматься на поверхность, хотя предпочла бы задержаться под водой подольше.
Вынырнув, Весло продолжала безмолвствовать. Молодец! Несмотря на взрывной характер, воспитавшая ее культура на первое место ставила необходимость оставаться незамеченной. Они сделали себя невидимыми и построили поселки под водой, они уничтожили все следы своего присутствия в окружающей среде… неудивительно, что инстинкт подсказал Веслу хранить молчание, когда поблизости оказались странные существа.
Я задумалась — может, именно эти обладатели масок были причиной того, что народ моей спутницы был вынужден научиться так хорошо прятаться?
Еще пять минут мы пробыли в воде, высунув наружу только головы. Все это время адвокат дьявола в моем сознании продолжал допытываться, с какой стати мы вообще прячемся. Только болезненное воображение могло навести на мысль, что это человеческая кожа… ну, и, конечно, свою роль сыграло то, что я смотрела на экран Тугодума сквозь мутную воду.
Однако если я не ошибаюсь, то это кожа разведчика, а не того, у кого стеклянное тело. И волны, пойманные Тугодумом, возможно, тоже имели своим источником снаряжение, позаимствованное у моих товарищей вместе с их кожей.
Почувствовав, что зубы выбивают неудержимую дробь — не от страха, а просто от холодного ручья на исходе осени, — я заставила себя выйти из воды. На берегу меня еще некоторое время била дрожь — пока солнце не согрело спину. Слава богу, защитный костюм был сделан из быстро сохнущей ткани; всего полчаса, и изолирующий материал снова станет сухим. Тем временем, обхватив себя руками, я задавалась вопросом, появится ли Кожаная Маска снова.
Нет, не появился — или следовало сказать «не появилась», хотя мне почему‑то казалось, что это был мужчина. Видно, в подсознании еще живет атавистический предрассудок: мужчины опаснее женщин.
Допустим, этот мужчина услышал тревожный сигнал Тугодума и решил посмотреть, в чем дело. Чтобы добраться до нас, ему понадобилось около минуты, значит, он находился достаточно близко, чтобы услышать звук, но не до такой степени, чтобы осознать его неестественное происхождение. Не увидев ничего необычного, незнакомец решил, что это был просто крик птицы. Один быстрый взгляд, и он вернулся к своим делам.
Что у него за дела? Настало время выяснить это.
Значит, пора достать из рюкзака «станнер».

ТРИ КОПЬЯ

Сделав Веслу знак оставаться на месте, я переплыла ручей, держа «станнер» во рту — на случай, если придется прибегнуть к нему немедленно, а затем выбралась на противоположный берег; крутой, но не выше трех метров. По влажной земле подниматься было нетрудно; добравшись почти до самого верха, я уперлась ногами в склон и принялась быстро сканировать пространство над собой в диапазоне рентгеновского излучения, чтобы убедиться, что Кожаная Маска там не прячется. На экране были видны лишь корни и галька, поэтому, соблюдая все меры предосторожности, я высунула голову над краем берега.
Да, разведчика рядом не оказалось; однако примерно на расстоянии километра виднелись три фигуры гуманоидов, удалявшихся вдоль ручья. Используя Тугодум как телескоп, я разглядела их более детально: трое мужчин с копьями и заплечными мешками; и у всех на лицах полоски кожи. Имелись они и на гениталиях, аккуратно обхватывали пенис и яички. У одного был кожаный квадрат на груди; я видела его через прозрачную спину — возможно, это вождь; командиру всегда достается большая часть добычи.
Надеясь, что ошибаюсь, я усилила увеличение. Никаких сомнений — то была смуглая человеческая кожа с остатками волос, так или иначе прикрепленная к стеклянной плоти.
Тот, кто шел впереди, вскинул руку, указывая на ручей перед ними. Вождь кивнул, и все трое начали спускаться к воде. Я предположила, что они нашли брод; им явно не хотелось пересекать ручей в том месте, где вода накрыла бы их с головой. Это давало определенное представление об умственном развитии противника — я уже думала о них именно так, хотя эти мужчины пока не проявили никаких признаков враждебности.
Обычно разведчики воспринимают любого незнакомца как угрозу. Рукопожатия — это для дипломатов.

ПРОСТО СТЕПНЫЕ ОХОТНИКИ

Перейдя ручей, трое мужчин продолжили путь на север. Если они и дальше будут двигаться в этом направлении, то наткнутся на стадо буйволов, которое мы видели сегодня утром. Может, это и есть их цель, и я наблюдаю за охотниками, разыскивающими добычу, чтобы накормить свои семьи?
Просто степные охотники, таскающие с собой радио.
Я покачала головой. В конце концов все прояснится… или нет. Оставшиеся неразрешенными головоломки — неизменная и огорчительная составляющая нашей работы.
Наконец копьеносцы скрылись за группой деревьев. Я махнула Веслу рукой, давая знак присоединиться ко мне. Она перебралась через ручей с дыхательным аппаратом во рту, хотя вряд ли в нем осталось много воздуха. Я не стала ничего говорить — если ей приятнее дышать воздухом из аппарата, а не задержать дыхание на несколько секунд, пока вода покрывает голову… так тому и быть. Маленький бак для воздуха пополняется автоматически, а поскольку на Мелаквине хватает и солнечной энергии, и воздуха, через двадцать четыре часа он снова будет годен к употреблению.
В сопровождении Весла я направилась к ближайшей рощице, предпочитая не оставаться на виду; пусть незнакомцы и удалились уже на расстояние более километра, ровная местность свободно просматривалась во всех направлениях.
— Кто эти люди? — спросила Весло, когда мы оказались под деревьями.
— Я собиралась задать тебе тот же вопрос, — ответила я. — Ты не знаешь, кто живет в этой местности?
— Нет. Я думала… — она оборвала себя. — То, что я думала, очень глупо.
У нее было встревоженное выражение лица, и мне показалось, что я знаю, почему. Может, Весло считала, что она и ее предки — единственные обитатели этого мира. Она видела передачу Чи и Сил, где они рассказывали о другом городе на юге, но наверняка решила, что это выдумка разведчиков. Может, трое в масках — первые встреченные ею люди, которые не были разведчиками. Их появление выбило ее из колеи больше, чем меня; самим фактом своего существования они доказывали, что она не уникальна.
Я не стала углубляться в эту тему.
— Ты говорила, что однажды уже проходила этим путем… когда догоняла других разведчиков. В тот раз тебе не встречались Кожаные Маски?
— Нет.
— Но ты ведь дошла до этих мест?
— Да, Фестина. Большая река, которую я не смогла пересечь, все еще впереди.
Я нахмурилась. Почему она не наткнулась на этих парней в прошлый раз? Повезло? Или сегодняшние копьеносцы вышли за пределы своей обычной территории? Может, здесь, на равнине, кроме этих троих и нет никого, а племя находится на другой стороне реки, о которой говорит Весло?
И тогда не исключено, что мы окажемся в руках тех, кто убил разведчиков и теперь ходит, украсив себя их кожей. Неужели…
Джелка? Уллис?
Я скрипнула зубами.
— Пойдем. Но будь настороже.
— Я готова, Фестина.
Она качнула топором. Не знаю, вкладывала она в этот жест какой‑то глубокий смысл или просто демонстрировала свою готовность. Кто знает, может, она вообще не воспринимала топор как оружие, считая, что его единственное назначение — рубить деревья?
Я содрогнулась. Копья. Топоры. Оружие.
Ощущая тяжесть «станнера» в руке, я бок о бок с Веслом продолжила путь.

НОЧЬ НА РАВНИНЕ

Судя по следам копьеносцев — а стеклянные люди всегда оставляют очень четкие следы, — они пришли с юго‑запада; поэтому мы направились на юго‑восток быстрым шагом — там, где ноги не утопали в песке. Лагерь на ночь мы разбили под группой деревьев, достаточно большой, чтобы укрыть нас от посторонних глаз, и достаточно маленькой, чтобы местность проглядывалась во всех направлениях. Прежде чем мы легли спать, я настроила Тугодум таким образом, чтобы область сканирования была как можно шире. При этом, конечно, его чувствительность уменьшилась — скорее всего, он перестанет замечать, к примеру, змей, в особенности медленно ползущих, но безусловно обнаружит людей на расстоянии около километра.
Впрочем, этой ночью змеи меня мало волновали.
Меня мучили кошмары. Ярун — кожа лохмотьями свисала с его уродливой челюсти — пытался убить меня с помощью копья или, может быть, топора Весла; при виде его полусгнившего лица мне было не до того, чтобы разглядывать оружие. Как это часто случается, сон повторялся снова и снова — мой напарник делал выпад, я увертывалась, слишком медленно. Оружие опускалось, но ничего не происходило, как будто мое сознание не тревожило, был ли в действительности нанесен удар. Спустя мгновение все начиналось снова: Ярун нападал на меня, и еще раз, и еще, но оба мы двигались ужасно медленно, как будто все происходило в воде.
Очень утомительный сон… все равно что час за часом выполнять какую‑то трудную работу. В конце концов я проснулась, все еще в темноте. Наверно, подсознание интерпретировало обрывки тревожных мыслей, отсюда и этот бесконечный кошмар. Некоторые психологи утверждают, что именно так и возникают сновидения — когда подсознание пытается придать форму порядка ментальному хаосу. Не исключено, что они правы.
Я знала, что если буду думать о Яруне, то заплачу. Если вспомню Чи, то, скорее всего, тоже. Джелка… нет, не заплачу, но настроение не улучшится.
Кончилось тем, что я стала изобретать способы сражаться со стеклянными людьми; просто чтобы отвлечься. Как наносить им удары, не сломав себе руку и чтобы эффект был максимальный? Труднее или легче бить ногой с учетом повышенной плотности стеклянных тел? И вечный вопрос, встающий перед любым, кто практикует боевые искусства, стараясь не выходить за рамки законов Лиги Наций: как привести противника в бессознательное состояние без риска убить его?
Ни разу в жизни я не получила удовлетворительного ответа на последний вопрос. Значит, было над чем поломать голову этой беспокойной ночью… Разум так и эдак поворачивал различные возможности, пока наконец меня не сморил милосердный сон.

ДРАКОНЫ

На следующее утро выпал снег, укрыв белым покрывалом широкую зеленую равнину. Весло считала, что с эстетической точки зрения так лучше; и еще ей нравилось, что дыхание вырывается изо рта паром.
— Я превратилась в дракона! Пуф‑ф‑ф‑ф! Я выдыхаю огонь.
— Откуда тебе известно о драконах?
— Сестра рассказывала.
— До или после того, как она встретила других разведчиков?
— Не помню.
Я безучастно раздумывала — может, ее сестра слышала о драконах от Джелки и Уллис? Или миф о драконах настолько древний, что сохранился в людской памяти еще со времен Старой Земли?
Гораздо менее безучастно я спросила себя — а что, если драконы на Мелаквине вовсе не миф? Что, если здесь и в самом деле имеются огнедышащие создания, созданные биоинженерами просто от скуки, и надо быть готовым увидеть летящее по небу чудище?
Черт побери! Разведчик всегда остается разведчиком. Иногда меня от этого просто тошнит.

РЕКА

Мы добрались до большой реки где‑то после полудня, не заметив больше никаких признаков стеклянных людей. Хотя утро выдалось ясное, густые облака очень быстро затянули помрачневшее небо. Вид реки тоже не радовал взгляд: в полкилометра шириной, мутная, с завалами мертвых ветвей вдоль берегов. Через каждые несколько десятков метров или около того из воды торчали голые ветки — это плыли упавшие в реку деревья, покрытые слизью, с желтоватой древесиной.
— Не нравится мне эта река, — сказала Весло.
— Потому что ты чуть ни утонула в ней?
— Она плохая. В ней много завалов с острыми ветками.
Завалы из мертвых веток беспокоили и меня. Раньше, еще не увидев реку, я собиралась пересечь ее, используя бревно: Весло держалась бы за него, а я плыла бы, толкая его вперед. Теперь стало ясно, что это легче сказать, чем сделать. Найти бревно не составляло труда; весь берег был усеян ими. Однако провести сквозь частокол бурелома у берега и беспрерывно смещающиеся плавучие деревья без столкновения с ними… это было бы огромной удачей.
Терпеть не могу зависеть от удачи. Даже если все обходится, меня гложет суеверный страх.
Чтобы дать себе время подумать, я повела Весло на восток, посмотреть, нет ли более удобного места для переправы. За тремя излучинами реки ничего не изменилось: прибитые к берету завалы мертвых веток и плывущие под водой бревна на глубине. Хуже того, никаких новых идей у меня не возникло, а чем дольше мы будем торчать на берегу, тем выше риск оказаться замеченными теми, с кем не хотелось бы встречаться. А тут еще с каждой минутой небо становилось все темнее. Вот‑вот начнется дождь, который поднимет уровень воды в реке и взбаламутит грязь. Это решило дело.
— Вот хорошее место, — по возможности бодро сказала я. — Довольно большое пространство открытой воды, безо всяких излучин.
Хорошее? Отчасти, может быть. Да, излучин не было примерно на расстоянии километра, но с точки зрения завалов это место мало чем отличалось от любого другого.
Минут пятнадцать ушло на то, чтобы найти упавшее дерево, топором обрубить на нем ветки и подтащить к воде. Большую часть работы выполнила Весло с ее «железными» (хотя и стеклянными) мускулами. И вот мы уже в воде, расположившись со стороны, противоположной течению, — не хотелось, чтобы нас зажало между нашим бревном и каким‑нибудь из плавучих. Я держала в одной руке «станнер», а дыхательный аппарат повесила на шею. Весло предпочла бы зарезервировать его за собой, но я решила, что так разумнее. Даже утонув, она не умрет; в отличие от меня.
Вода была не так холодна, как в ручье, где мы прятались вчера; хотя, может быть, это просто казалось из‑за того, что в воздухе похолодало. От берега мы отчалили без особых проблем — лишь один раз пришлось расчищать себе путь сквозь завал, и Весло справилась с этим за несколько секунд.
Хороший у нее топор.
Течение было медленным, но сильным, примерно метр в секунду. Я плыла, толкая бревно вперед, и дальний берег сонно скользил в сторону. Весло неумолчно комментировала все происходящее.
— Мы продвигаемся очень хорошо, Фестина… Нужно обойти вон то бревно… видишь, да? И если мы поплывем чуть‑чуть быстрее, то уйдем и от вон этого. Все очень хорошо. Очень, очень… — Она смолкла. — Что это за звук?
— Тугодум, — задыхаясь, ответила я. — Сигнал опасности.
— Это и есть, когда мы говорим: «Ох, дерьмо», Фестина?
— Потом обсудим этот вопрос.

ПОИСКИ ПРИЧИНЫ БЕСПОКОЙСТВА

Тугодум все еще был настроен на дальнее сканирование — это, по крайней мере, позволит нам заметить опасность не тогда, когда мы столкнемся с ней нос к носу. Не было ни Кожаных Масок на берегу, ни гипотетических драконов в небе. Значит, скорее всего, угроза в воде. При такой настройке Тугодум не заметил бы «мелочь» вроде миноги, пираньи и водяной змеи; нет, это было что‑то покрупнее.
Если нам повезет, это может оказаться пресноводный дельфин. Если не повезет — река слишком холодна для аллигаторов, уговаривала я себя, а черепахи редко нападают на что‑то крупнее щуки.
— Постарайся не двигаться, — сказала я Веслу. — Тогда твои ноги будут почти неразличимы в воде. Вряд ли кто‑то заинтересуется тобой как возможным ужином.
Она ничего не ответила — ее инстинктивное «веди себя тихо, старайся быть незаметной» включилось снова. Я работала с Тугодумом, пытаясь выяснить, что же его насторожило.
Сначала радио. Сигнала нет.
Визуальное сканирование. Ничего.
Инфракрасный диапазон: и почти сразу Тугодум показал сильный источник тепла в воде, примерно в сотне метров вниз по течению.
Для рептилии температура была слишком высока; нет, это что‑то теплокровное. Скорее всего, дельфин; однако тепловой след на экране слишком велик для любого пресноводного дельфина, о котором мне когда‑либо приходилось слышать. Фактически, неведомое пугало было размером с кита‑касатку и имело температуру бензинового двигателя.
Подняв Тугодум высоко над водой, я настроила телескоп и нацелила сканнер в направлении инфракрасного пятна. Спустя мгновенье на экране возник плавник типа акульего, разрезающий поверхность воды в направлении прямо на нас.
Плавник был стеклянный.

СТЕКЛЯННЫЙ ПЛАВНИК

— Ты что‑нибудь слышала о стеклянных дельфинах? — поинтересовалась я.
— Нет, — еле слышно ответила Весло.
Я нахмурилась. Возможно, мелаквинские инженеры создали стеклянные версии не только людей, но и животных семейства китовых, которые, в конце концов, тоже разумны, пусть и на свой лад. Однако даже это предположение не объясняло высокую температуру пятна на экране Тугодума, потому что оно было горячее Весла. Горячее любой естественной телесной смазки, предназначенной для того, чтобы избежать утечки тепла в окружающую воду.
Плавник стремительно приближался к нам.
Продолжая работать с Тугодумом, я пыталась получить более четкое изображение прежде всего хвостовой части: у китовых хвостовые плавники расположены горизонтально, у рыб — вертикально. Изображение все еще было слишком расплывчатым, но хвост определенно стоял вертикально. И тело перемещалось очень странно: не волнообразно, без чего невозможно продвижение вперед, а все время сохраняя жесткость. Скорее это субмарина, чем живой организм.
Я вспомнила о стеклянном судне Весла. Может, у Кожаных Масок тоже есть подобные «гробы», но построенные с таким расчетом, чтобы производить пугающее впечатление живого существа.
— Дерьмо, — резюмировала я.
— Ох, дерьмо, — пробормотала Весло, словно заклинание.
Возвысив голос, я закричала в сторону приближающегося плавника:
— Приветствую вас! Я разумное существо, принадлежащее к Лиге Наций, и прошу… О, чтоб тебя!
Подняв «станнер», я выстрелила в плавник зверя.

МУЗЫКА КАК ПОБОЧНОЕ ЯВЛЕНИЕ

Получив звуковой удар, плавник «запел», словно стеклянная арфа. Звук был похож на тот, который возникает, если влажным пальцем провести по краю бокала. Плавник вибрировал, на кончике сильно и тем слабее, чем ближе к воде.
Без колебаний я опустила «станнер» в воду и выстрелила снова.
Ой!
В руке возникло ощущение онемения — в воде плотный звуковой луч рассеялся, в какой‑то степе ни оказав воздействие и на меня. «Станнер» я не выронила, но нажать спусковой крючок не смогла бы до тех пор, пока пальцы не оправятся от болевого шока. Тем не менее приближающемуся чудищу пришлось еще хуже: вода проводит звук лучше воздуха.
Спустя мгновенье плавник исчез.
На экране Тугодума было видно, как тепловое пятно сместилось вбок и круто пошло вниз. Если чудище использовало гидролокатор, у него могут возникнуть проблемы. Такое впечатление, будто зверь вот‑вот…
Клянусь, я почувствовала сотрясение, когда его нос врезался в речное дно. Тепловое пятно на экране Тугодума потускнело наполовину — это от удара расцвело пятно ила, затеняя сканнер. Тем не менее мне удалось разглядеть, что животное изменило направление своего движения — и тут же врезалось в затонувшее бревно.
Бревно раскололось; хорошо, если бы то же самое произошло с чудищем!
Наше бревно неистово закачалось на волнах. Боясь потерять Тугодум и «станнер», я переложила последний в другую руку, продолжая цепляться за бревно той, которая онемела. Хотя «цепляться» — это неверно сказано; неловким движением я перекинула руку через бревно, стараясь сделать то единственное, что удавалось, — зажать его под мышкой.
Только я обернулась посмотреть, что происходит с чудищем, как оно выпрыгнуло из воды.
Это была акула размером с кита‑касатку, но прозрачная, как стекло, и такая же негибкая. Пока она летела вверх, стали видны сначала голова — нос усеивали трещины, полученные при столкновении с бревном, — потом туловище, плавники и хвост.
Не вызывало сомнений — зверь не был неуязвим. Без колебаний я вскинула «станнер» и, пока он летел в воздухе, выстрелила прямо в растрескавшуюся морду.
От нового звукового удара стекло зазвенело, словно гонг. Акула отразила волну — прозвучала глубокая, чистая нота, потом по дуге рухнула в реку. Более тонны стекла шлепнулось на живот прямо у нас перед носом, породив мощную волну.

ПОД ВОДОЙ

Только что моя онемевшая рука обхватывала бревно сверху, а уже в следующее мгновение на меня обрушилась стена воды, оторвала от дерева и похоронила под своим весом. Под ее давлением я ушла на глубину, получив сильный удар по голове и плечам, потеряв ориентацию, ничего не соображая. Однако даже если бы я каким‑то образом вычислила, куда плыть, то не смогла бы сделать этого: одна рука не слушалась, а другую своим весом оттягивал Тугодум.
Или смогла бы?
Дыхательный аппарат все еще висел у меня на шее, я сунула его в рот и вдохнула. Воздух! Я снова владею собой.
Там, где светло, — верх; где темно — низ. Я смогу, я выберусь. Просто не нужно паниковать. Вынырнув, я займусь поисками Весла. Скорее всего, она все еще на плаву, с ее‑то силой; чтобы оторвать ее от бревна, нужна волна посильнее.
Я поплыла вверх; пришло ощущение спокойствия — как бывает, когда понимаешь, что без этого не выжить. Вверх, к свету, еще немного…
Бамп!
Вытянутая рука наткнулась на стекло. Между мной и поверхностью реки медленно плыла акула.

ПОД «БРЮХОМ»

Может, она мертва? Но, скорее всего, это машина, значит, нужно сказать «сломана». Я выстрелила в нее три раза, она врезалась в речное дно и бревно, а после прыжка вверх плюхнулась в воду. Все это не могло пройти бесследно.
Машина плыла совершенно бесшумно. Я молилась, чтобы повреждения оказались достаточно велики. Скользя рукой по корпусу, я начала огибать ее: сначала вниз, под «брюхо», а потом вверх, к свежему воздуху.
Цанг!
Звук был негромкий. Я не столько услышала его, сколько почувствовала кончиками пальцев. Что‑то сместилось внутри стеклянной машины.
«Просто части сломанного оборудования, — сказала я себе, — ударяются о стенки или друг о друга».
Но мне не верилось, что это так. Я заработала ногами, стремясь быстрее добраться до поверхности.
Вж‑ж‑ж‑ж…
Заработал двигатель. Я почувствовала это и кончиками пальцев.
Дерьмо.
Я все еще огибала «акулу» снизу, когда она пришла в движение. Больше всего мне хотелось прижать «станнер» к стеклянному «брюху» и давить на спусковой крючок, пока ни разрядится батарея; однако отраженный звуковой удар мог оказаться настолько силен, что мне угрожала бы потеря сознания. Онемение в руке еще не прошло. Все, что я могла делать, это поторопиться — и надеяться, что мы с Веслом выберемся из воды до того, как стеклянный монстр полностью «очухается».
По какой‑то причине мне казалось, что стоит глотнуть свежего воздуха, и все будет хорошо.
И вот наконец моя голова вынырнула на поверхность. Чуть в стороне Весло по‑прежнему цеплялась за бревно; ее тело словно окаменело, в мою сторону она не смотрела. Только я собралась подплыть к ней, как что‑то схватило меня за ногу.
Пока меня волокло вниз, я изо всех сил работала руками и ногами, пытаясь вырваться. И все же успела рассмотреть стеклянные щупальца, высунувшиеся изо рта «акулы» и обхватившие мою щиколотку. А потом меня затянуло внутрь.

«ИОНА»

Для такой большой машины внутри было тесно — слишком тесно, чтобы попытаться освободить ногу. Тугодум твердо упирался в нижнюю часть живота сзади, это причиняло боль. Я принялась извиваться и в конце концов заняла такую позу, чтобы он оказался спереди. Прижимать его к животу было тоже не слишком приятно, но терпимо. Главная проблема состояла в том, что воздуха в дыхательном аппарате было всего на две минуты.
Рот «акулы» начал закрываться. Я попыталась помешать этому, удержать «челюсти» открытыми и вырваться на свободу; но щупальце сжимало щиколотку, словно железным обручем, пригвождая меня к месту.
Лучше прекратить борьбу, тогда воздуха хватит на более долгое время.
«Сосредоточься, — сказала я себе. — Дыши медленно. Жди».
Чего именно ждать, я понятия не имела. Однако никто не строит речных «акул» просто так; тем более «акул», снабженных хватательными щупальцами. Эта машина предназначалась для того, чтобы ловить людей… и оставалось лишь надеяться, что она доставляет их куда надо живыми.
Ну конечно, в ее задачу входит, чтобы я уцелела. Если бы дело обстояло иначе, я уже была бы мертва. Откуда‑нибудь выдвинулся бы нож и во мгновенье ока перерезал бы мне горло, пока я не в состоянии двигаться.
А может, «акуле» нужно лишь, чтобы не пострадала моя кожа? Может, машина поставляет Маскам кожу разведчиков?
«Сосредоточься! — мысленно заворчала я на себя. — Дыши медленно, медленно».
В недрах «акулы» заработал какой‑то агрегат. Медленно, очень медленно уровень воды начал понижаться. «Акула» выкачивала воду наружу и (я надеялась) закачивала воздух внутрь.
Решив рискнуть, я подняла голову над поверхностью воды и медленно вдохнула через нос. Вроде бы все в порядке. Я наполнила легкие, прислушиваясь к своим ощущениям.
Голова не кружилась, тьма внезапно не обрушилась на меня. Это был воздух и даже без примеси усыпляющего газа.
До чего же мерзкая планета!

НАСОСЫ БАРАХЛЯТ

Уровень воды опускался до тех пор, пока половина внутреннего пространства не заполнилась воздухом. Я рассчитывала, что вода будет продолжать опускаться, но этого не произошло.
Меня охватило беспокойство.
Никакого источника освещения внутри «акулы» не было, но она плыла достаточно близко к поверхности, чтобы сквозь стеклянный корпус просачивался тусклый дневной свет. И в нем не составляло труда разглядеть, почему уровень воды больше не опускался: с той же скоростью, с какой насосы откачивали воду, она просачивалась внутрь сквозь трещины, образовавшиеся, когда «акула» врезалась в бревно.
— Ладно, — сказала я вслух. — Сейчас у меня и впрямь есть основания для беспокойства.
Минута проходила за минутой. Шум аппарата, работавшего где‑то в «хвосте», все чаще сопровождался электрическим потрескиванием. Если это насосы, то долго они не продержатся.
Я поднесла дыхательный аппарат к лицу. В полумраке разглядеть показания измерительного прибора было нелегко, но все же стало ясно, что в маленьком резервуаре воздуха осталось на шестьдесят секунд. Если вдыхать понемногу, это время можно удлинить; но не навечно же.
Я полной грудью вдохнула воздух в верхней части «акулы». Никаких сомнений: уровень воды снова поднимался.

ПРИБЫТИЕ

В каком‑нибудь развлекательном телевизионном сериале меня наверняка спасли бы в самый последний момент — когда внутренняя полость «акулы» целиком заполнилась бы водой, а дыхательный аппарат испустил последнюю молекулу кислорода. В жизни все происходит иначе: вы не находите работу в тот момент, когда кончаются деньги, оргазм редко случается у партнеров одновременно, и спасение далеко не всегда приходит на пике драматической ситуации.
Для меня спасение пришло, когда в запасе оставалось еще несколько минут — лучше, чем если бы расхождение во времени было не в мою пользу. Иными словами, к концу путешествия в «брюхе» машины оставалось воздуха всего на несколько пальцев.
Первым признаком того, что цель близка, для меня стало то, что мы резко ушли вниз, хотя я понятия не имела, было ли это сделано намеренно, или просто двигатель окончательно «сдох». Просачивающийся с поверхности реки тусклый дневной свет постепенно сменился темнотой. Прошло полминуты, и я задалась вопросом, насколько глубока может быть река. Мы плыли не так долго, чтобы успеть добраться до океана. Возможно, теперь мы в озере, чье дно ниже впадающей в него реки.
Вниз, вниз и вниз. Теперь я радовалась тому, что уровень воды внутри поднялся — он уравновешивал огромное давление на треснувшийся нос «акулы» снаружи. И все равно оттуда все время доносилось потрескивание… не исключено, что это закончилось бы фатально, но как раз в этот момент машина прошла через люк навстречу голубовато‑серебряному свету.
«Акула» открыла рот, и вода хлынула на бетонный причал.
Стискивающие щиколотку щупальца разжались. Тело задеревенело, но я сумела выползти изо рта «акулы», прижимая к животу Тугодум. Тридцать секунд спустя я уже была на ногах, с пристегнутым на плече Тугодумом и «станнером» в руке.
Тишина.
Никто на меня не нападал. Входная камера оказалась маленькой и пустой, в дальней бетонной стене находилась металлическая дверь и рядом с ней — красная кнопка.
«Вход свободен — если желаешь», — подумала я.

ЦВЕТНОЙ ГОРОД

Выбраться отсюда тем же путем, каким я прибыла, не представлялось возможным. Даже если бы мне удалось заставить «акулу» двигаться, она наверняка утонула бы по дороге. Передо мной стоял выбор: либо сидеть здесь, либо идти вперед. Оставаться на месте означало бы попросту попытку «спрятать голову в песок».
Я подошла к двери и нажала на кнопку. Со скрежещущим звуком проржавевший люк открылся в мою сторону. Я шагнула в открывшийся вход.
Стеклянные башни. Стеклянные дома.
Этот город был больше того, где жила Весло, но выстроен по тому же принципу. Над головой выгибался черный полусферический купол, выдерживающий давление миллиона тонн воды. Дома по периметру низкие, а в центре поднимаются высоко в воздух, достигая примерно половины расстояния до купола. И, как в городке Весла, здесь было безлюдно и тихо.
Однако в этом городе присутствовал цвет.
Красные пластиковые указатели валялись на улицах. Кое‑где над дверными проемами были укреплены красные и оранжевые знамена — покрытые пылью, с разлохматившимися углами, свисающими, точно собачьи уши. Самую высокую городскую башню украшал желтый флаг с грязно‑черным гербом в центре; на башнях пониже тоже висели флаги: ядовито‑зеленые, темно‑голубые, из коричневых и алых полос.
Тщетные попытки украсить город, разбросав по нему кричаще‑яркие мазки, — весьма печальное зрелище. Куда ни бросишь взор, везде стекло, чистое, как дистиллированная вода. Лоскутки пестрой материи лишь подчеркивали аскетическую бесцветность общей картины. Разве метр ткани способен оживить стену высотой в двадцать этажей? И по тому, насколько соседствующие цвета не гармонировали друг с другом, становилось ясно, что декораторы не понимали сути того, что делают. Они не стремились добиться какого‑то определенного эффекта — просто хотели разрушить единообразие.
Я вспомнила копьеносцев с кусочками кожи на лице и гениталиях. Может, ими двигало то же желание? Может, они облепляли тела кожей, чтобы разрушить стерильное единообразие своего стеклянного облика?
Однако не было никаких оснований думать, что этот город принадлежит Кожаным Маскам. Судя по виду висящих вокруг знамен, они могли появиться тут столетия назад, и красные пластиковые указатели в водосточных желобах тоже. Под куполом не идет дождь, нет и животных, а в воздухе отсутствуют бактерии; в таких условиях и знамена, и указатели могут сохраняться бесконечно‑бессодержательно долго.
Может, что‑то прояснится, если здесь тоже есть Башня Предков с телами спящих. Вдруг на этих телах обнаружатся лоскутки кожи? Это будет свидетельствовать… о чем?
Настороженно оглядываясь, я зашагала к центру города, где обнаружила площадь, правда, не с двумя, а с четырьмя фонтанами. Здесь валялись разноцветные осколки пластика: в основном, на земле, но и в самих фонтанах, а кое‑где они были даже неумело приколочены над дверными проемами.
Вся эта печальная картина отзывалась в сердце тяжестью. Я села на стеклянную скамью и попыталась убедить себя воспринимать яркие пятна как праздник, а не как тщетную борьбу с унылой бесцветностью.
Тишина. Пустота. Дух города был мертв.

ЖЕЛАЮ ВАМ ДОЛГИХ ЛЕТ ЖИЗНИ

С шелестом распахнулась дверь у меня за спиной. Оттуда вышли четверо Кожаных Масок, двое мужчин, две женщины, все с копьями. Они заняли позиции по бокам от двери: мужчины с одной стороны, женщины с другой — словно почетный караул в ожидании выхода VIP‑персоны.
— Внимание! — произнес один из мужчин.
Ого, это было сказано по‑английски! Все четверо стукнули нижними концами копий о землю и замерли по стойке «смирно», словно караул.
Я не двигалась. Если броситься бежать, они меня догонят; и где спрятаться в стеклянном городе?
Внутри здания кто‑то дважды громко хлопнул в ладоши. Очень медленно я поудобнее перехватила рукоятку «станнера» — на случай, если хлопки были сигналом к атаке.
Оказалось, это не так. Одна из женщин прочистила горло, взяла музыкальную ноту и запела Happy Birthday. Остальные присоединились к ней.
На третьей строчке («С днем рождения, супруг и повелитель») из дверного проема вышел человек в защитном костюме, на ткани которого виднелись оставленные травой зеленые полосы, коричневатые пятна тины и красные сгустки не то засохшей крови, не то ржавчины. Щиток шлема был приведен в состояние непрозрачности; я не могла разглядеть лицо. Оно из плоти и крови или стеклянное?
Медленно ступая, кривоногий человек направился ко мне. Я вскинула «станнер», держа его наготове, но не целясь напрямую в приближающегося незнакомца. Он остановился и широко развел руки, явно давая понять, что безоружен.
Не опуская «станнер», я заговорила:
— Приветствую тебя. Я разумное существо, принадлежащее к Лиге Наций, и прошу проявить ко мне гостеприимство.
Послышалось хихиканье… мужской голос:
— Гостеприимство? — Человек потянулся к зажимам шлема, расстегнул их и снял шлем. — Много ты знаешь о гостеприимстве, Рамос. Ты даже не поздравила меня с днем рождения.
— Хорошо, — сказала я. — С днем рождения, Филар.

ЧАСТЬ XIII МНОГОЕ ПРОЯСНЯЕТСЯ

НАМЕК

Физиономия Филара Тобита расплылась в усмешке; один из передних зубов был заметно белее остальных, имевших желтоватый оттенок.
— Спорю, ты не ожидала меня увидеть, — торжествующе заявил он.
— Что, в конце концов тебя вышвырнули из Академии?
Он кивнул.
— Восемь лет назад. Под предлогом, что я подаю дурной пример. — Он рыгнул; уверена, Тобит мог делать это вполне сознательно. — Думаю, теперь мы оба знаем, как Совет решает свои проблемы с людьми в форме.
— Поразительное совпадение! В том смысле, что на планете размером с Землю мы натыкаемся друг на друга. И насколько велика вероятность такого события?
— Чертовски велика, — ответил мой бывший наставник. — Учитывая, что тебе сделали намек.
— Намек?
Тобит пожал плечами:
— Ну, может, твоему напарнику. Или тому ублюдку, которого по поручению Адмиралтейства вы доставили сюда. Намек.
— Какой еще намек?
— Намек на то, что высаживаться следует именно на этом континенте, потому что здесь больше шансов выжить.
Я вытаращилась на него.
— Тебе кто‑то сказал об этом? Еще до высадки?
— Да, моя напарница. — Он вскинул руку, опережая мой следующий вопрос. — Нет, я понятия не имею, каким образом ей самой стало известно об этом, она не имела привычки выбалтывать конфиденциальные сведения… в особенности мне. Нас объединили в одну команду только для выполнения этой миссии. Она знала, что Совет жаждет моей гибели, и буквально писалась от злости, не желая отправляться вместе со мной. Эгоистичная сука. Я мало чего добился от нее, только информации, что кто‑то посоветовал: высаживайся в этой местности, если хочешь, чтобы твоя задница уцелела.
«Чи или Сил, — подумала я. — Они уже высаживались на Мелаквине; и, судя по записанной ими передаче, в городе на юге были космические корабли». Тут я вспомнила, как Чи рассказывал, что создал в Технократии шпионскую сеть. Он мог использовать ее, чтобы узнавать заранее, кого сюда собираются высаживать, и сообщить кое‑какие сведения сопровождающим разведчикам. У меня едва не вспыхнуло снова нежное чувство к старому ублюдку — даже если Чи продался Совету, он направлял своих бывших товарищей по тому же пути, каким удалось сбежать ему самому.
Конечно, он не делал никаких намеков ни мне, ни Яруну — мы сами должны были выбрать место высадки. Интересно, если бы мы остановились на другом континенте, попытался бы он повлиять на наш выбор? Или в мозгах у него была уже такая каша, что он все забыл? Постоянный прием «таблеток молодости» заметно влияет на память, Чи сам это говорил. Так что мы могли оказаться единственной командой, высадившейся не там, где следует, и все потому, что старый адмирал позабыл, что советовал другим.
— Подумай вот о чем, Рамос, — продолжал Тобит, — раз вы выбрали этот континент, где еще вам было высаживаться? Западнее равнины — горы, до самого побережья… Остается либо сама равнина, либо свободное пространство где‑то рядом с озером.
— Верно, — согласилась я.
Возможно, по этой причине Джелка и Уллис тоже высадились в том же районе, что и мы. И, отдав предпочтение озерам, разведчики почти наверняка стали бы искать обрывистый берег, чтобы обеспечить себе возможность обозревать местность с высоты.
— Тем не менее равнина на этом континенте занимает площадь не меньше миллиона квадратных километров, — заметила я. — Так что меня по‑прежнему удивляет, как это мы наткнулись друг на друга…
— Наткнулись друг на друга? — рассмеялся Тобит. — Ничего не могу сказать насчет тебя, Рамос, но лично я постоянно держу в засаде этих проклятых стеклянных «акул». Несколько десятков их патрулируют реку, по всему течению вверх и вниз. Любой, кто ее пересекает, почти стопроцентно будет схвачен — думаешь, ты первый разведчик, которого я вижу за восемь лет? Ты идешь под номером тринадцать, моя душечка, и я тебе сочувствую, если ты суеверная.
Я уставилась на него.
— Ты хочешь сказать, что в этом городе еще двенадцать разведчиков?
Он сердито зашипел:
— В данный момент — нет. Стоит им увидеть меня, и они удирают, словно кролики, которых травят газом. Вот какими преданными друзьями я обзавелся в Академии.
— Значит, есть способ покинуть этот город?
Тобит скривился:
— Ты только что установила рекорд, Рамос. Всего несколько минут общения, и ты уже заговариваешь о том, как бы удрать. Ты еще в Академии была знаменита своей деликатностью.
— Ты тоже.

УМЕНИЕ ОБЩАТЬСЯ С ЛЮДЬМИ

К нам подбежала одна из Масок женского пола.
— Повелитель Тобит, — сказала она с почтительным поклоном, — колокол опять звонит.
— Черт! — Он радостно потер руки. — «Акулы» притащили еще одного гостя, Рамос. Твоего напарника, надо полагать.
— Нет. Он мертв.
— Мертв? — Тобит посмотрел на меня с таким видом, будто думал, что это шутка. — Разведчик мертв? На этой карамельной планете? Что ты с ним сделала?
Мой взгляд заставил его вздрогнуть.
— Новый гость — скорее всего, моя подруга, — холодно сообщила я. — Местная. Лучше как можно быстрее успокоить ее. Она легко огорчается.
— Местная, — кивнул Тобит. — Вся сплошь стеклянная?
— Да — Элои, — фыркнула Маска, скривив в усмешке губы.
— Без глупостей! — рявкнул Филар. — Никаких сражений в мой день рождения. Уведи команду на базу, лейтенант.
— Есть, сэр.
Бойко отсалютовав, женщина побежала к своим товарищам. Спустя мгновение они исчезли в ближайшем здании.
— Элои? — спросила я.
— Моя терминология, — пояснил Тобит. — Стеклянные бездельники — элои; те, которые с кожей, — морлоки. Это из одной книжки.
— И ты обучил своих подчиненных произносить слово «элои» с ненавистью? Очень мило, Филар. Мне нравится, когда, встречаясь с людьми, разведчики повышают уровень их просвещенности.
— Морлоки ненавидели элои задолго до того, как я появился здесь. — Он пожал плечами. — Это религиозная проблема. Я, напротив, сдерживаю их. — Может, его слова показались бы мне более убедительными, если бы он не добавил, бросив взгляд через плечо: — Нам лучше встретиться с твоей подругой, пока тут кто‑нибудь не огорчился слишком сильно.
Он быстро зашагал в направлении, откуда я пришла. Ничего не оставалось, как последовать за ним. Я с трудом сдерживалась: очень хотелось расспросить, откуда морлоки берут кожу и в каком виде предыдущие двенадцать разведчиков покинули этот город. Если, однако, «украшения» морлоков заимствованы у них, то Тобит увяз в этом безобразии по самые уши. В таком случае заводить с ним разговор на эту тему означало бы раньше времени накалить обстановку; поэтому я предпочитала сначала убедиться, что Весло в безопасности.
Когда мы дошли уже почти до края города, Тобит спросил:
— Твой напарник… кто это был?
— Ярун Дериха.
— Парень с челюстью?
— Скорее без.
— Один черт. — Он молча прошел еще несколько шагов. — Вот что значит расходный материал.
Он искоса взглянул на меня, словно решая, стоит ли успокаивающе похлопать по плечу, но отказался от этого намерения.

ВОТ И ВЕСЛО

— Это будет первая элои в моем городе, — сказал Тобит, когда мы подошли к двери, за которой находилась пристань для акулоподобных машин.
— Разве Джелка и Уллис здесь не появлялись?
— Три года назад.
— Вместе с ними ушла сестра моей подруги.
Филар покачал головой:
— Когда «акулы» поймали этих двоих, ее с ними не было. И они ни словом не обмолвились о том, что с ними был третий.
Углубляться в эту тему было некогда — мы уже оказались у двери. Тобит нажал кнопку, и я еле‑еле успела оттащить его в сторону, когда Весло, сжав кулаки, выскочила наружу.
Я, собственно говоря, вела бы себя примерно так же. Стеклянные люди быстро учатся.
— Не волнуйся, Весло, — сказала я. — Никто не причинит тебе вреда.
— Мне не понравилось внутри этой рыбы, — обиженно заявила она.
Я заглянула в помещение с пристанью. Эта «акула» была повреждена гораздо сильнее моей, вот только стекло треснуло изнутри — Весло, по‑видимому, осыпала его ударами.
— Я вижу, ты по дороге не скучала.
Стеклянная женщина пропустила мои слова мимо ушей. Она уже заметила город и теперь устремила на него суровый взгляд.
— Что это за глупое место? — спросила она.
— Глупое? — удивился Филар.
— Глупо копировать чей‑то дом, — презрительно фыркнула моя нынешняя напарница. — Но уж если приходится копировать, глупо допускать так много ошибок, — она осуждающе махнула рукой. — Он слишком большой. И тут висят все эти безобразные штуки.
— Это флаги! — возразил Тобит. — Друзья повесили их в честь моего дня рождения.
— Надо лучше выбирать друзей, — заявила Весло и демонстративно повернулась к нему спиной.

«ВИНО»

— Что такое «день рождения»? — шепотом спросила она меня.
— Годовщина того дня, когда человек появился на свет. — Я бросила взгляд на Тобита. — Филар с завидной регулярностью празднует свой день рождения.
— Нечего грубить. — Филар нахмурился. — Это мой самый настоящий день рождения, Рамос… на какой‑то жалкой планете, чье название вылетело у меня из головы. Вот вернусь к себе, тогда и посмотрю.
— Ты привез на Мелаквин калькулятор пересчета дня рождения?
— Я знал, что меня вышвырнут сюда, — ответил он, — и постарался захватить с собой все необходимое. Кстати… — Он вытащил из кармана серебряную фляжку. — Хочешь глоток?
Это предложение заставило меня содрогнуться.
— Разведчики не пьют на планете, куда их отправили с заданием.
— Ты кое‑что упускаешь из вида, Рамос. Со всеми заданиями было покончено в тот момент, когда по указке Высшего совета ты потеряла сознание. А я перестал быть разведчиком задолго до этого.
Он поднял фляжку, словно бокал, с намерением произнести тост, отпил немного и удовлетворенно вздохнул, обдав нас запахом алкоголя.
— Что за гадость? — спросила я, сдерживая рвотный рефлекс.
— Мой собственный рецепт, — с гордостью ответил Тобит. — Местные синтезаторы спиртное не производят, зато изготавливают великолепные, способные к брожению фруктовые соки. Единственная трудность состояла в том, чтобы перепрограммировать машины, занимающиеся уборкой, не выбрасывать мои напитки: по их меркам это был испортившийся продукт.
Он рассмеялся. Я — нет.
— А что по этому поводу думают твои здешние друзья? — спросила я. — Им нравится супруг и повелитель, который упивается в стельку?
Филар продолжал хихикать:
— Рамос, они обожают супруга и повелителя, который делится с ними спиртным. Как я уже говорил, их пищевые синтезаторы ничего подобного не производят. Они понятия не имели, чего лишены, пока здесь не появился я. — Он бросил на меня хитрый взгляд. — Как по‑твоему, я стал их супругом и повелителем?
— Если кто‑то считает тебя супругом и повелителем, — сказала Весло, — то они очень глупые. Ты безобразный, и от тебя воняет. — Она взяла меня за руку: — Пойдем отсюда, Фестина.
— Не надо так торопиться, детка. — Обиженным он не выглядел; а «детка» по отношению к Веслу походило на попытку заигрывания. — Отсюда можно выбраться только в брюхе «акулы», а ни одна из этих двоих, — он махнул рукой в сторону пристани, — больше не годится для плавания.
— Ты можешь вызвать другие машины? — спросила я.
— Нет. Они возвращаются, только когда приходит время заправляться горючим, а это бывает раз в несколько дней. Пока же… приглашаю вас обеих быть гостьями на вечеринке в честь моего дня рождения. — Я промолчала, но он, видимо, понял по моему виду, что я не в восторге. — Выше нос! — Он хлопнул меня по плечу. — Тебе понравятся мои вечеринки. Я дарю подарки своим гостям, а не наоборот. И я уже придумал для тебя кое‑что интересное.

С ДНЕМ…

Мы вернулись к центральной площади. Весло по‑прежнему держала меня за руку, неприязненно косясь на Тобита. Время от времени она презрительно фыркала; наверно, чувствовала исходящий от него запах спиртного. По ее понятиям, он был живым воплощением грязи.
Пока мы шли к зданию морлоков, я удостоверилась, что в любой момент смогу быстро выхватить «станнер». Что бы ни заявлял Тобит о том, что полностью контролирует своих «подданных», у меня имелись на этот счет сомнения. Честно говоря, у меня имелись сомнения насчет всего, что сказал Филар. Если Кожаные Маски нападут, я должна быть наготове, чтобы…
Я едва не остановилась посреди улицы, пораженная мелькнувшей мыслью. Какое воздействие звуковой удар окажет на стеклянного человека? На самом деле они были не из стекла — и все же «акула» зазвенела, точно колокол, когда я выстрелила в нее. Интересно, морлоки тоже будут резонировать? Возможно, именно это уязвимое место стеклянных созданий, потому что они твердые, а не мягкие. Может ли звуковой удар «станнера» всерьез причинить им вред? «Акула», похоже, пострадала от выстрела; или я просто повредила ее гидролокационную систему, а трещины появились оттого, что она врезалась в бревно.
На какой‑то момент я представила себе, как тело Весла разлетается на мелкие осколки — точно бокал под воздействием голоса оперного певца. Нет, я не могла так поступить, даже с Кожаными Масками, поэтому сунула «станнер» в карман, чтобы не было искушения воспользоваться им.
Больше никаких убийств. Ты поняла, никаких убийств.
Тобит ввел нас в здание, откуда он вышел мне навстречу; в нос ударил смешанный запах спиртного и блевотины. Едва этот «аромат» коснулся ноздрей Весла, как она конвульсивно раскашлялась. Я сдержалась — помогли воспоминания времен Академии: пробуждение на полу после выпускной по пойки, вповалку с другими разведчиками, и вокруг все настолько насыщено алкогольными парами, что датчики чистоты воздуха мигают желтым. Почему мы так упились? Потому что были молоды и косноязычны; напиться вместе — самое большое проявление интимности, на которое мы тогда могли осмелиться.
А морлоки — создания с разумом и доверчивостью детей? Едва Филар научился получать свое «вино», устоять перед искушением у них не было ни малейшего шанса.
Сейчас я видела их сквозь стеклянные стены: они утешались с помощью напитка Тобита. «Вино» стекало по их глоткам и темной массой скапливалось в желудках, где слегка плескалось, когда они двигались. Весло крепче вцепилась в мою руку — она тоже увидела их, и на этот раз на ее лице не возникло выражение высокомерного превосходства, которое она обычно напускала на себя, сталкиваясь с чем‑то непривычным. Больше чем когда‑либо она походила на несчастную маленькую девочку, которая страдает, не понимая, почему существует боль.
— Вот сюда! — Сияя, Тобит махнул рукой в сторону комнаты с морлоками.
Весло механически двинулась в указанном направлении; я шла рядом, сжимая ее руку.
В отличие от большинства комнат, которые я видела на Мелаквине, здесь была мебель: стеклянные кресла, стеклянный стол, и на нем что‑то вроде торта. Его, наверно, изготовил местный пищевой синтезатор, поскольку он был совершенно прозрачен. Однако сверху кусочками грязного красного пластика кто‑то выложил надпись С ДНЕМ.
То ли пластика не хватило на слово РОЖДЕНИЯ, то ли просто никто не потрудился довести дело до конца.

ПОДАРОК

Морлоки уставились на Весло с посоловелым видом, характерным для всех на свете пьяных, каково бы ни было их происхождение. Выпили они пока немного — судя по количеству плещущейся в желудках жидкости — но эффект был уже заметен. Тобит сделал жест в сторону морлоков:
— Это мои преданные товарищи: Мария, Марта, Матвей и Марк. Подходящие имена для учеников, как тебе кажется?
Стеклянные люди никак не реагировали, когда произносились их имена; они продолжали таращиться на Весло.
— Меня зовут Фестина Рамос, — сказала я, обращаясь к ним, — а это Весло.
— Весло — это приспособление, которое используется для продвижения судна, — прошептала она.
Морлоки не шелохнулись. Тобит перевел взгляд с них на нас и испустил подчеркнуто многозначительный вздох.
— Неужели на этой проклятой планете я единственный, кто знает, как нужно вести себя на вечеринке? Веселитесь! Радуйтесь! Эй! Вы слышите меня?
Морлоки дружно ответили:
— Да, господин.
Снова воцарилось напряженное молчание. Тобит застонал.
— Ладно! Я хотел перейти к этому позже, но надо же поднять людям настроение. Рамос… сейчас я буду дарить тебе подарок.
— Не нужно мне никаких подарков.
— Подарки всем нужны, а у меня для тебя просто великолепный подарок. Ты могла бы без толку прочесывать в поисках его всю галактику — если бы тебе не повезло встретиться со мной. Поверь, чертовски повезло… учитывая, что я ведь не догадывался о твоем появлении. И если бы ты имела представление о правилах вежливости, ты поблагодарила бы меня…
— Филар…
— Ладно, оставим это. Нет смысла наезжать на тебя. Пройдет совсем немного времени, и ты сама будешь рассыпаться в благодарностях. Какой же я, черт побери, находчивый! Сразу сообразил, что тебе надо, Разведчик Рамос, ты заметила украшения на телах моих учеников?
— Кожу?
— Да, кожу. Ты, наверно, задавалась вопросом, откуда она?
— Надеюсь, это кожа животных.
— Ошибаешься! — Тобит усмехнулся с победоносным видом. — Она искусственного происхождения; ее делает синтезатор.
— Надо полагать, не пищевой синтезатор.
— Нет, — ответил Тобит. — В этом городе много других синтезаторов, запрограммированных производить всякие милые вещички в подарок от Лиги Наций. Ты ведь уже сообразила, Рамос? Сообразила, что этот народ переселила на Мелаквин с Земли Лига Наций?
Я кивнула:
— Видимо, Лига сделала им то же самое предложение, что и нам четыреста лет назад, — отказаться от насилия и получить новую планету.
— Правильно, — ухмыльнулся Филар. — У меня такое чувство, будто они сделали это предложение не всем, а лишь некоторым племенам… скорее всего, изначально достаточно миролюбивым, чтобы убедить Лигу в своей разумности. Как бы то ни было, наши с тобой предки остались на Земле, а немногие избранные получили билет на Мелаквин. Лига построила эти города, эти синтезаторы, системы связи и сделала все, чтобы будущие поколения были сильными и здоровыми, — он кивнул на Весло. — Бог знает, почему Лига решила сделать их стеклянными, но, мне кажется, люди получили от этого определенную выгоду. Все это произошло около четырех тысяч лет назад. Люди, наверное, так радовались, что их дети больше не умирают во младенчестве, что их не волновало, просматриваются их тела насквозь или нет.
— Моя мать гордится тем, как я выгляжу, — тут же заняла оборонительную позицию Весло. — Я очень красива.
— Да, ты одна на миллион. — Тобит поощрительно подмигнул ей. — Вернемся к делу, — он снова посмотрел на меня. — Я говорил о коже своих морлоков. Лига наладила ее изготовление для первого прибывшего сюда поколения — для нестеклянных людей. Это своеобразный перевязочный материал, чтобы прикрывать порезы, синяки, оспины… Люди, первыми появившиеся здесь, наверно, имели жалкий вид, со всеми этими болезнями, недоеданием и прочими «прелестями» двухтысячного года до нашей эры. Надо полагать, искусственная кожа была чертовски популярна у них. Конечно, — продолжал он, — стеклянные люди, можно сказать, неуязвимы, поэтому искусственную кожу перестали использовать, когда первое поколение умерло; однако несколько сот лет назад один мудрый житель этого города…
— Пророк! — воскликнула женщина‑морлок.
В первый момент мне показалось, что тон ее голоса враждебен, но потом она подняла кружку, как это делают, провозглашая тост.
— Да, пророк, — согласился Тобит, но тут же повернулся ко мне, закатил глаза и одними губами произнес «чокнутый». — Этому пророку было откровение, что морлокам следует вернуться на путь своих предков: охотиться на животных и жить за счет земли, — он понизил голос, ‑…раз в несколько лет. Остальное время они кормятся от синтезаторов, как и все прочие. — Филар продолжал уже громко: — Было этому пророку и еще одно откровение, о том, что в идеале тело человека должна покрывать кожа, как у первого поколения. Кожа — это благо; стекло — грех. Видишь ли, Рамос, оказывается, быть неуязвимым и невосприимчивым к болезням постыдно. Гораздо достойнее страдать, истекать кровью, терпеть укусы насекомых…
Я вперила в него сердитый взгляд, надеясь заставить замолчать. Морлоки опьянели, но не настолько, чтобы не чувствовать иронии… и нетрудно догадаться, какая последует реакция, если кто‑то вздумает насмехаться над их пророком.
— Ладно, все правильно, — нехотя унялся мой бывший преподаватель. — Суть в том, что пророк нашел синтезатор, изготовляющий искусственную кожу, и разработал схему вознаграждения ею тех морлоков, которые заслуживают этого. Ну, вроде раздачи орденов. При рождении ты получаешь кожу для лица — как бы бесплатно, — а на промежность — когда пройдешь через ритуалы половой зрелости; на грудь за убийство буйвола, на руки за убийство горного льва… и далее в том же духе. И если ты храбрый и достойный всяческих похвал, то, в конце концов будешь выглядеть как… как я. Весь в коже с головы до ног. Я — их идеал, черт побери.
— Они глупые, — сказала Весло.
Один из морлоков попытался вскочить, но Тобит взмахнул рукой, давая понять, чтобы тот сел:
— Оставаться на месте! Сидеть!
Морлок шлепнулся обратно.
— До тебя еще не дошло, что значит иметь эту кожу? — Филар самодовольно ухмыльнулся. — У меня есть лоскут. Я занимаю тут чертовски высокое положение и, следовательно, могу в знак уважения одаривать своих друзей, — Он сунул руку в свисающий с пояса мешок и достал лоскут чего‑то вроде коричневой ткани, тонкой и мягкой. — Кожа, Рамос. Как думаешь, этого куска хватит, чтобы прикрыть пятно на твоем лице?

ЧАСТЬ XIV ПРЕВРАЩЕНИЕ

МАСКИРОВКА

На мгновение я совершенно растерялась. Очень хочется сказать, что возникло желание ударить Тобита и стереть глупую усмешку с его лица… Но это было бы неправдой, я была слишком ошеломлена даже для того, чтобы разозлиться. Кусок мягкой кожи больше всего походил на лоскут коричневой ткани. И он воображает, что я приложу это к лицу?
— Вижу, ты довольна, — удовлетворенно кивнул он. — Поверь, это все, что тебе надо. Самоклеящаяся, пористая, чтобы пот выделялся наружу, а воздух проникал внутрь, даже обладающая свойством подстраиваться под цвет твоей кожи, словно хамелеон.
— Моей… — Я с трудом сглотнула. — Да, Филар, это именно то, чего я хочу. Кусок синтетического материала — я прикладываю его к лицу и смотрю, как он багровеет. Удовольствие — высший класс!
— Рамос, Лига изобрела этот материал специально с целью скрывать всякое дерьмо вроде того, что красуется у тебя на лице. Скрывать все — в этом состоит идея Мелаквина. Ха! Вот послушай. Прежде у меня был отвратительный шрам в память об одном приключении. Теперь кожа на этом месте гладкая, словно задница младенца. — Он говорил очень громко, как часто случается с пьяными, и, видимо, внезапно осознав это, понизил голос. — Послушай, Фестина… может, получится, а может, и нет. Кто знает, как кожа среагирует на… то, что у тебя? Но когда я прикрываю свой синяк, она не приобретает цвет синяка. И я, так и быть, выдам тебе еще один секрет: на носу у меня тоже фальшивая кожа. Она скрывает…
Он сделал неопределенный жест рукой. Только теперь я заметила, что нос у Тобита имел более здоровый вид, чем раньше, в Академии: гладкий, безо всяких рябинок и красноты. Правда, он остался таким же, похожим на луковицу.
— Видишь? — он с гордостью вертел головой, давая мне возможность рассмотреть свою физиономию. — Может, эта кожа и тебе поможет.
Он пододвинул ко мне жалкий коричневатый лоскут. Я не взяла его.
— Ну что тебе не нравится? Может, ты из тех женщин, которые используют свое лицо как предлог? Типа, кому легче повторять, что, вот, мол, такой уж я уродилась, а не пытаться решить свои проблемы из страха, что это может получиться. Не волнуйся — не будь этого пятна, тебе не на что было бы жаловаться…
— Еще одно слово, — прервала я его, — и я так тебя отделаю, что не хватит никакой кожи, чтобы скрыть это.
Морлоки очнулись и затрясли своими копьями. Жалкая, хотя и трогательная попытка выглядеть устрашающе. Продемонстрировать им, что после моих тигриных когтей след останется на любой коже, даже фальшивой? Весло положила руку мне на плечо:
— Не будь глупой, Фестина. Этот человек говорит, что ты можешь стать менее безобразной. Было бы лучше, если бы ты стала менее безобразной. Тогда смотреть на тебя было бы не так грустно.
— Тебе грустно, когда ты смотришь на меня, Весло?
— Я не из тех, кого волнует, как выглядят другие. Но, может, кому‑то при виде тебя хочется плакать, потому что это неправильно — у единственного хорошего разведчика такой недостаток.
Ах! Ох!
— Ладно. Давай сюда твою кожу.
На ощупь лоскут оказался таким мягким и ровным, что хотелось гладить и гладить его. Цвет уже был близок к цвету моей кожи, пожалуй, чуть‑чуть темнее. Когда я приложу лоскут к лицу, вряд ли разница будет слишком заметна — как если бы одна часть лица загорела немного больше другой. При условии, что искусственная кожа не приобретет багровый оттенок родимого пятна.
— Как быстро она меняет цвет? — спросила я, не глядя на Тобита.
— Примерно за час.
— Встретимся через час, — с этими словами я покинула комнату.

УДАРЬ НЕ СЛИШКОМ СИЛЬНО

Весло не отставала от меня. Вообще‑то сейчас я не нуждалась в чьем‑либо обществе, однако если, напившись, морлоки впадут в воинственное настроение, ей придется туго.
Выйдя из здания, я быстрым шагом пересекла площадь, двигаясь в направлении окраин города.
— Куда мы идем? — спросила Весло.
— Я ищу зеркало.
Как будто в нем была нужда, со всем этим стеклом вокруг! В случае необходимости я могла приложить к лицу лоскут, глядя на свое отражение в теле Весла. Но мне хотелось уйти подальше от Тобита. Если все получится, выносить его самодовольство будет… скажем так, неприятно; но если я даже не попытаюсь, он станет просто непереносим.
Если я даже не попытаюсь…
Представляете, у меня в животе возникли точно такие же спазмы, как в ту ночь, когда я решила расстаться с невинностью! Результат балансирования на остром лезвии желания и страха. Мне хотелось увидеть себя с нормальным лицом, я, можно сказать, страстно желала этого. Но опасалась разочароваться; хуже того, боялась измениться. Временами моя жизнь напоминала войну за то, чтобы оставаться самой собой. Меня ужасала мысль превратиться в кого‑то другого, потерять себя.
Понимаю, это звучит по‑детски. Просто я не могу найти слов, чтобы описать глубину проблемы, глубину своего страха; я не в состоянии охарактеризовать эти ощущения даже для себя самой. Нет у меня слов и для описания силы моего страстного желания. По‑вашему, легко объяснить, почему я хотела избавиться от своего уродства, это ведь так очевидно, верно? Выглядеть как Проуп, Хакви и все прочие, в чьих взглядах я на протяжении всей жизни видела унизительное для себя отвращение, — с какой стати я должна стыдиться своего желания ничем не отличаться от обычных людей?
И Джелка… глупо, наверное, думать о нем в такой момент, но как он отреагирует? Будет ли в восторге, обнаружив на Мелаквине женщину безо всяких изъянов? Или же станет воспринимать меня так, как разведчики всегда относятся к «нормальным»: как к поверхностным, тщеславным, милым существам, не стоящим, однако, серьезного внимания?
— У тебя грустный вид, — заметила Весло. — Почему ты грустишь, Фестина?
— Потому что я глупая, — я покачала головой. — Очень глупая. Я хочу быть сама собой, но в то же время хочу стать другой женщиной, которая, боюсь, может мне не понравиться.
— Это и в самом деле глупо, — согласилась Весло. — Если ты станешь совсем другой женщиной, я разобью тебе нос; тогда ты будешь знать, что должна снова превратиться в мою подругу.
Я рассмеялась и поцеловала ее в щеку:
— Спасибо. Только бей не слишком сильно. Моему лицу хватает неприятностей и без сломанного носа.

ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ

Мы нашли дом, очень похожий на тот, в котором жил Джелка, — тоже набитый оборудованием, но не распотрошенным. В ванной оказалось зеркало. Я попросила Весло подождать снаружи и уставилась на свое отражение, запоминая лицо, которое так часто хотела забыть.
Может, ничего еще не получится.
Захочу и отлеплю кожу.
Лоскут может оказаться слишком мал.
На самом деле его пришлось даже слегка подрезать. Для этой цели я использовала скальпель из своей «аптечки», но сначала долго‑долго мыла его.

Я ВОЗВРАЩАЮСЬ К НОРМАЛЬНОМУ ОБЛИКУ

Кожа без усилий прилипла к щеке. Некоторое время сохранялось легкое ощущение ее прикосновения, но оно постепенно ушло — так после умывания по мере высыхания исчезает ощущение влаги.
Когда я только что приложила лоскут, контур заметно выделялся; я даже попыталась осторожным похлопыванием сгладить его. Однако прямо на глазах внешний край как бы срастался с моей собственной кожей, становясь частью ее. Я провела пальцем по линии соединения; она была едва ощутима. И все же пока еще можно было различить, где кончается лоскут и начинается моя кожа, — лоскут выглядел чуть темнее. Однако спустя несколько минут все следы стыковки исчезли.
Так паразит присасывается к вновь обретенному хозяину.
Тем не менее противно мне не было. Щека стала гладкой, наклонившись поближе к зеркалу, я могла даже различить тонкие волоски. Интересно — это мои волоски, проникшие сквозь поры новой кожи? Или на ней были свои, для более полной имитации?
Я не знала. Я даже не помнила, росли ли волоски на моем родимом пятне. Спустя три минуты я вообще забыла, как оно выглядело.
С внезапным всплеском энергии я отпрянула от зеркала и вышла в соседнюю комнату.
— Пойдем прогуляемся, — сказала я Веслу.
— Можно мне прикоснуться к нему? — попросила она.
— Нет. Прогуляемся.

ПРОСТО ЭТО ТРУДНО

Мы шли вдоль окружности купола, оказавшись тем самым на окраине города — только там меня со всех сторон не окружали стеклянные дома. Через час я посмотрю на свое лицо; до тех пор мне не хотелось даже мельком видеть свое отражение. Неудивительно, что я не отрывала взгляда от черной стены купола. В ней ничего не отражалось — и прекрасно. Я чувствовала, что время от времени Весло искоса взглядывает на меня. Тщетно. Я нарочно шла справа от нее, чтобы она могла видеть лишь мою нормальную щеку. Прошло несколько минут напряженного молчания, и она спросила:
— Как ты себя чувствуешь, Фестина?
— Прекрасно, — чисто автоматически ответила я. — Я всегда чувствую себя прекрасно.
— Неправда, ты волнуешься. Может, уже пора ударить тебя по носу?
Я грустно улыбнулась:
— Нет.
Возникло сильное искушение повернуться к ней лицом, но я преодолела его. По ощущению щека была как щека, но, казалось, все мои мысли сосредоточились на ней.
— Просто это трудно, — пробормотала я.
— Почему трудно? Либо ты останешься такой, какой была, либо будешь менее уродливой. Ты ничего не теряешь.
— Не исключена аллергическая реакция.
— Что такое «аллергическая реакция»?
— Это… — я покачала головой. — Неважно. Просто это трудно и все, — я опустила взгляд на белый бетон под ногами и повторила: — Это трудно.
Еще минута протекла в молчании.
— Я знаю, как сделать, чтобы ты перестала грустить, — сказала Весло. — Давай найдем здесь Башню Предков. — Стеклянная женщина с надеждой посмотрела на меня.
— Это должно меня развеселить? — удивилась я.
— Внутри Башни Предков всегда чувствуешь себя хорошо.
— Только если питаешься ультрафиолетом или рентгеновским излучением. Ко мне это не относится.
— Но в Башне Предков, — настаивала Весло, — мы можем найти этого глупого пророка, которому поклоняются морлоки. Подойдем к нему и скажем: «Тьфу!» Прямо так и скажем: «Тьфу!» Кто‑то уже давным‑давно должен был сказать ему: «Тьфу!»
Я улыбнулась:
— У тебя несомненный дар к богословским спорам. Однако я рада, что ты не стала обсуждать это с самими морлоками.
— Все морлоки очень глупые, — заявила Весло. — Какой смысл носить на теле кожу? Они от этого становятся лишь безобразнее. А быть безобразным плохо. Ты это понимаешь, Фестина. Тебе никогда не стать красавицей, но ты пытаешься выглядеть лучше. Это умно. Это правильно.
— Спасибо, — сухо поблагодарила я. — Однако даже если трюк с этой новой кожей сработает, я, может, не стану носить ее всегда. Я сделала это ради любопытства. Эксперимент, не более того. Ни одна уважающая себя женщина не придает слишком большого значения внешнему виду…
Пустая болтовня. Даже Весло понимала, что я говорю все это ради собственного успокоения. Она смотрела на меня с мягким сожалением… и, возможно, я доболталась бы до еще большего унижения, если бы в двух шагах перед нами не материализовался обнаженный человек.

ОБНАЖЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Он не вышел из‑за здания. Не поднялся с земли, не появился в клубе дыма. Только что пространство перед нами было пусто, а в следующее мгновенье мужчина был тут как тут.
Невысокий, смуглый, волосатый. На голове — густая, неопрятная грива цвета перца с солью, вокруг рта лохматая серебристая борода. Седые волосы курчавились на груди, на руках и на гениталиях. Жилистое тело щедро «украшали» шрамы — широкие затянувшиеся разрезы, более светлые по сравнению с остальной кожей; что‑то в этом роде можно увидеть на телах самых фанатичных Избранных, отказывающихся зашивать раны, сколь бы серьезны они ни были. Глаза, отливающие желтизной, яркие, настороженные. Несколько мгновений он разглядывал меня, потом прижал кулаки к животу и заговорил на мелодичном, неизвестном мне языке.
Я взглянула на Весло, пытаясь определить, понимает ли она его. Она ответила мне изумленным взглядом.
— Ладно, — вздохнула я. — Приветствую тебя. Я разумное существо, принадлежащее к Лиге Наций. Прошу проявить ко мне гостеприимство.
— Почему разведчики всегда говорят одно и то же? — пробормотала Весло. — Это так раздражает.
— Виной всему безграничный оптимизм, — пришлось пуститься в объяснения. — Вдруг однажды тот, к кому обращены мои слова, не убежит с криком или не попытается убить меня?
Человек не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он заговорил снова, на этот раз издавая гортанные звуки, как будто у него в горле что‑то застряло. Его речь звучала совсем иначе, чем вначале, и я предположила, что он пытается найти понятный мне язык.
Ни один разведчик не обременяет себя изучением языков; считается само собой разумеющимся, что мы в принципе не можем знать языка туземцев, с которыми встречаемся. Если они не понимают нашего «Приветствую тебя…», все, что нам остается, это разыгрывать шарады, старательно избегая жестов, которые могут быть восприняты как враждебные. В соответствии с этим принципом я вскинула руки ладонями к человеку.
— Привет, — сказала я больше ради Весла, чем ради него. — Я не вооружена и настроена по‑дружески.
И улыбнулась, чтобы подкрепить свои слова, стараясь, однако, держать рот закрытым: на свете множество разумных существ, воспринимающих обнаженные зубы как акт агрессии. Стоящий передо мной незнакомец на сто процентов выглядел как Homo sapiens — в смысле, с нормальной кожей, не стеклянный — и тем не менее было бы грубой ошибкой считать, что у нас общая культурная основа.
Не успел человек отреагировать на мой жест, как Весло попыталась внести свой вклад в наше общение: поток слов на ее родном языке изливался на протяжении не менее полминуты, и только после этого она остановилась, чтобы глотнуть воздуха.
Незнакомец удивленно замигал и снова перевел взгляд на меня. Судя по выражению его лица, он не только не понял Весло, но даже и не старался ее понять. Последовала новая речь, на этот раз очень напевная, напомнившая мне григорианский речитатив. Слова, однако, не были латинскими — я не говорю на этом языке, но, как зоолог, знаю достаточно много научных названий животных, чтобы отличить латынь.
— Послушай, — я старалась, чтобы мой голос звучал мягко и дружелюбно, — так мы никогда не поймем друг друга. Может, нам…
Я не закончила предложение. Внезапно человек замерцал и исчез.

МЕРЦАНИЕ

Этот эффект продолжался не больше секунды: незнакомец то распадался на отдельные фрагменты, словно оптическая иллюзия, то снова становился самим собой. Однако даже столь краткого времени оказалось достаточно, чтобы я поняла две вещи.
Во‑первых, этот мужчина представлял собой голограмму — очень хорошую, поскольку чрезвычайно сложно создать проекцию, которая сумела бы обмануть глаз на расстоянии трех шагов. И все же я не сомневалась, что он представлял собой умело сконструированное изображение… и, по правде говоря, уже наполовину ожидала этого, поскольку материальные тела не возникают из ниоткуда. (Ходят слухи, что в Лиге Наций есть существа, в совершенстве владеющие техникой телепортации, но никто из них никогда не вступал в контакт с людьми.)
Во‑вторых, мне стало ясно, что Мелаквин перешагнул тот рубеж своей жизни, откуда начинается спуск под гору. Мерцание изображения могло означать одно — где‑то в работе какой‑то машины случился сбой. Может, совсем крошечная неполадка в совсем несущественной системе — в конце концов, с точки зрения проблемы выживания не важно, каково качество проектирования изображения обнаженного человека, — тем не менее это знак того, что система начала разрушаться. Никто, даже Лига Наций, не в состоянии создать оборудование, способное работать вечно; повсюду во вселенной автоматизированные самовосстанавливающиеся системы не могут устоять под ползучим, но упорным натиском энтропии. Если время жизни систем на Мелаквине ограничено четырьмя тысячами лет… значит, люди здесь вряд ли просуществуют намного дольше.

ОСКО‑УМБРСКИЙ  — ВЛАДЕЕТ СВОБОДНО

Человек перед нами вел себя так, будто ничего необычного не произошло. Он разразился еще одной речью на еще одном языке — я этого языка тоже не знала, да и не хотела знать. Дождавшись, пока он закончит, я вскинула руку, удерживая его от новой попытки:
— Хватит! Какое бы известие ты ни пытался мне сообщить, оно опоздало на четыре тысячи лет. Ты имитация, верно? Скорее всего, создаваемая искусственным интеллектом, надзирающим за этим городом. Устройство сопряжения, предназначенное для связи с первыми появившимися здесь людьми. В их глазах ты, наверно, выглядел мудрым стариком — облик, естественным образом вызывавший у них уважение. Для меня же ты доказательство того, что искусственный интеллект на пути к разрушению. Пытаешься обращаться ко мне на языках, которым четыре тысячи лет; не понимаешь Весла. Вывод — ты не в курсе, что люди изменились.
Незнакомец молчал, глядя на меня так напряженно, как будто одним лишь волевым усилием мог сделать мои слова доступными для своего понимания.
— Весло, — продолжала я, — сходи‑ка за Тобитом. Может, он знает, как иметь дело с нашим другом.
Если Тобит достаточно долго прожил в этом городе, он, наверно, научился говорить на оском или умбрском языках.
— Тобит… — прошептал незнакомец.
— А, хоть одно имя ему известно, — сказала я.
— Тобит, — повторил он.
— Вы ведь друзья с Тобитом, верно? Может, вам будет легче договориться друг с другом?
— Тобит… Тобит… То… бы… «Быть или не быть, вот в чем вопрос…»
— Дерьмо, — я не выдержала. — Или, точнее, черт возьми!

СЛОВА ТАК И СЛЕТАЛИ С ЯЗЫКА…

— Привет и рад встрече! — человек взмахнул рукой. — Вовремя я нашел твой язык у себя в сознании.
«Какой анатомически противный облик», — подумала я, а вслух сказала:
— Ты, в конце концов, идентифицировал мой язык по своей базе данных.
Человек кивнул:
— Эта благословенная речь, эти слова, этот английский…
— Что с ним? — шепотом спросил Весло. — Или он просто глупый, или у него какие‑то химические нарушения в мозгу?
Я покачала головой.
— Лига Наций, видимо, время от времени пополняет местную базу данных новыми языками. Хорошо то, что последнее пополнение произошло недавно, раз в базу попал английский. Плохо то…
— …что это какой‑то глупый английский, — закончила Весло.
— Общение истинных разумов не признает препятствий, — ответил человек. — Возможно, мой язык шероховат, а состояние нестабильно…
— Хватит, — прервала я его. Меня раздражало, что, понимая мою речь, он продолжал говорить на языке эпохи королевы Елизаветы. ИИ почему‑то всегда стремятся научить тебя всяким «правильным» вещам. — Давай поговорим в режиме «да — нет». Ты проекция, созданная машиной?
— Да, поистине.
— Значит, фактически я разговариваю с искусственным интеллектом?
— Да, миледи.
Физиономия коротышки озарилось улыбкой восхищения — той снисходительной улыбкой, которая появляется на лице хозяина собаки, когда его домашний любимец опрокидывается на спину. А еще — все ИИ ужасно слащавые.
— И, надо полагать, существует серьезная причина твоего появления здесь, передо мной?
— О, несомненно.
— Какая же?
— Положить королевство к твоим ногам. Умолить тебя принять скипетр. Приветствовать тебя как госпожу, а впоследствии и королеву.
Он опустился на колени и склонил голову до самой мостовой — надо полагать, в знак уважения и покорности.

ПЕРВАЯ В СВОЕМ РОДЕ

Мне еще никогда не предлагали стать королевой. Не могу сказать, что новость меня обрадовала.
— Ты говоришь это всем, кто проходит через этот город? — спросила я.
— Только тебе, — ответил мужчина. — С самого рассвета эпохи ты первая в своем роде из тех, кто приходил сюда.
— Он имеет в виду, что ты покрыта кожей, — с надеждой в голосе сказала Весло.
— Это просто дипломатический оборот речи, — успокоила я ее и продолжала, обращаясь к человеку: — Я не первая в своем роде из тех, кто приходил сюда. А как же Тобит? И другие разведчики, посещавшие этот город?
— Претендентов был легион, — признал он. — Многие дети, — он сделал жест в сторону Весла, — пытались узурпировать трон, рядясь во взятые взаймы лоскуты. — До меня дошло, что он имеет в виду стеклянных людей, украшенных полосками искусственной кожи. — Другой, обитающий в этом месте, имеет подходящую родословную, однако срастил себя с неживым металлом и, следовательно, не в счет. — Очевидно, речь шла о Тобите, который «срастил» себя с протезом руки; Лига никогда не одобряла киборгов и, очевидно, запрограммировала ИИ отбраковывать всех, у кого есть серьезные вкрапления такого рода. — Были и такие, которые не поддавались определению, поскольку носили непроницаемую броню.
— Вот как!
Все остальные разведчики, прошедшие через этот город, были в защитных костюмах, поэтому ИИ не смог определить, человек перед ним — при чем целостный, без «сращения» с металлом и пластиком, — или нет. Я же, в своей юбке по колено…
— Почему ты смеешься, Фестина? — спросила Весло.
— Много ли женщин стали королевами благодаря своим голым ногам? — ответила я.
И подумала: «Скорее всего, много». В особенности если от короля тоже зависел выбор.

ВОЗМОЖНОСТИ КОРОЛЕВЫ

— Что дает положение королевы? — спросила я коротышку.
— Все ресурсы королевства в твоем распоряжении.
— Какого королевства? Этого купола? Или всей планеты?
— Все, что лежит под этим великолепным сводом…
— Речь идет о куполе, — объяснила Весло.
— Я так и поняла. Маловато для королевства. Да и разницы почти никакой. Что особенного может делать королева по сравнению с обычным человеком? Любой в состоянии получать пищу из синтезатора или ту же искусственную кожу. Что еще тут есть?
— Еще только одна вещь. Следуй за мной, королева.
Я пожала плечами:
— Веди, Макдуф .
Человек грациозным движением поднялся с колен, почтительно поклонился и повел нас вперед, продолжая держаться края купола. Хотя ноги у него были гораздо короче моих, приспосабливаться к нашему шагу ему не требовалось, ведь изображение могло скользить над землей с любой требуемой скоростью.
По дороге я сканировала местность, надеясь обнаружить проектор, создающий образ этого человека; но очень скоро поняла бессмысленность своих поисков. Не имело никакого значения, где на самом деле был установлен аппарат — на куполе, на башне или внутри одного из ближайших зданий. ИИ был здесь. Он создавал проекцию. Все остальное — дело техники.
Спустя минуту ходьбы человек подошел к наружной стене купола, вскинул руки и воскликнул:
— Смотри, о, королева!
И тут же секция купола шириной тридцать и высотой двадцать метров с негромким шипением отошла назад. Я напряглась, опасаясь, что сквозь отверстие может хлынуть поток воды. Ничего подобного не произошло; на наших глазах стена отодвинулась назад еще на четыре шага и отъехала в сторону, открыв взору большую, ярко освещенную комнату.
Или, точнее говоря, большой, ярко освещенный авиационный ангар.

КИНЖАЛЫ ПЕРЕДО МНОЙ, РУКОЯТКИ ОБРАЩЕНЫ КО МНЕ 

Передо мной выстроились в ряд пять самолетов, каждый выглядел как та или иная стеклянная птица. Ближайший напоминал гуся, с вытянутой вперед головой и широко распростертыми крыльями. Следующий летательный аппарат представлял собой копию орла, за ним шла сойка, потом сова и последней певчая птица, которую коротышка назвал жаворонком. Это были стилизованные изображения, с едва намеченными, упрощенными чертами, имеющие обтекаемую форму в интересах лучших аэродинамических свойств… но, в конце концов, то же самое относилось и к Веслу. Как и она, эти воздушные суда представляли собой версии живых созданий, выдержанные в стиле «арт деко».
Тем не менее они были действующими: маленькие реактивные двигатели, искусно включенные в структуру крыла, выглядели как распушенные участки перьев. Я насчитала четыре таких двигателя на каждом крыле плюс еще два на хвосте. Несмотря на небольшие размеры, суммарно они наверняка могли развить требуемую движущую силу.
Да, самолеты очень походили на птиц, и это впечатление нарушали лишь четыре угольно‑черных цилиндра под брюхом. Топливные баки? Нет, слишком длинные и узкие. Дополнительные двигатели на случай необходимости резко увеличить скорость? Сенсорные антенны?
И потом я догадалась, вспомнив устаревшую концепцию эпохи раннего периода авиации. Эти цилиндры — ракеты. Оружие, предназначенное, чтобы поражать другие самолеты или наземные цели.
— Черт побери! — пробормотала я. — Откуда они взялись?
— Изготовлены по повелению людей первых поколений, — жизнерадостно ответил ИИ в образе волосатого коротышки.
— Что‑то не верится, — возразила я. — Первые поколения были примитивными племенами, жившими охотой и собирательством. И что, в одно прекрасное утро они проснулись и заявили: «Желаем иметь военные самолеты, будьте любезны»?
— Ты рассуждаешь правильно. Однако Лига много внимания уделяла образованию переселенцев и их потомков. С каждым новым поколением они становились все более развитыми и спустя всего несколько сот лет достигли уровня подобных устройств, — он с гордостью взмахнул рукой в сторону птиц‑убийц.
— Ты что, создавал по их требованию оружие? Конечно, так и было, — я сама ответила на свой вопрос. — Синтезаторы ведь сделали топор для Весла. Лиге все равно, лишь бы оружие не покидало планету.
— Нет, ей не все равно, о, королева, — ответил человечек. — Просто они считают, что должна существовать свобода выбора и все создания вправе сами определять, в каком направлении двигаться. В определенных рамках, конечно.
— Значит, ты и этот город помогал строить… Постой‑ка, я думала, ты выполнял инструкции лишь людей с кожей. Разве, за исключением первого поколения, все остальные не были стеклянными?
— Ни в коем случае! Да, многие первопроходцы согласились измениться, чтобы их дети были здоровыми, но далеко не все. Другие продолжали цепляться за свою бренную плоть. Это было нелегко: какая мать может спокойно смотреть, как ее дитя мучается от тяжелой болезни, не поклявшись себе, что следующему ребенку не придется страдать? Какой отец вынесет тягостное зрелище того, как над его детьми постоянно берут верх более быстрые разумом и телом? Под давлением этих обстоятельств, с каждым годом все больше людей соглашались стать стеклянными; но не все. И те, за кем смерть, словно тень, следовала по пятам, те упрямцы, кто не желал расставаться со смертной плотью… ну, им чудился нож в каждой протянутой руке. Что же удивительного в их желании иметь в своем распоряжении грозные боевые машины? Смерть была их единственной разменной монетой: только ее они могли тратить, только ее могли требовать от своих врагов. Так оно и шло, пока последний «кошелек» не опустел.
— Ты хочешь сказать, что люди из плоти довоевались до того, что все погибли?
— Так ставить вопрос было бы преувеличением, — ответил он. — Да, они сражались, но мало, потому что их и было‑то совсем немного. Тем не менее они сохраняли эти арсеналы под давлением постоянного страха; и страх, больше, чем что‑либо другое, стал причиной их гибели. Люди, одержимые страхом, жаждут защитить свои семьи. А что может стать лучшей защитой, чем бессмертие? Чем дольше тянулась их война, тем больше становилось тех, кто соглашался принять дар изменения… И, в конце концов, настал день, когда все дети стали стеклянными, и никто больше не рождался во плоти. Барабаны гнева смолкли; и если даже кто‑то среди стеклянных детей хотел продолжать борьбу, которую вели их родители, я не вслушивался в их голоса. Я не желал служить им… в таких делах; это не пошло бы им на пользу. Но ты, миледи… тебе я готов служить с радостью.
Я открыла рот, собираясь обрушить на него свое негодование, — можно подумать, я сплю и вижу, чтобы какой‑то ИИ отдал эти убийственные аппараты в мое распоряжение — но удержалась от поспешного решения. Благодаря этим устройствам мы с Веслом можем очень быстро добраться до южных гор: не придется много дней тащиться с тяжелыми рюкзаками, переправляться через холодные реки, избегать столкновений с волками и другим зверьем. И (внутри живота что‑то сжалось) я могу встретиться с Джелкой еще до наступления ночи.
— Какой можно взять? — хрипло спросила я.
Человечек ИИ просиял:
— «Жаворонка», миледи, вестника утра.

ПЕРВОЕ ПРОЩАНИЕ

Спустя несколько минут я кралась мимо пыльных знамен, украшавших дом Тобита, надеясь войти и выйти незамеченной. Сквозь стеклянную стену было видно наше снаряжение: мой рюкзак и пищевой синтезатор. Четверо морлоков и Тобит валялись в отключке; видать, крепко упились. Самая подходящая ситуация, чтобы сбежать.
Нет, я не ожидала, что они будут нас удерживать, — ведь отпустили же они других разведчиков, — но не хотелось, чтоб им стало известно, как мы покинем город под куполом. ИИ хранил тайну самолетов, потому что они предназначались для использования исключительно людьми из плоти и крови. Однако Тобит был в той же степени из плоти и крови, что и я; отстегнув свой протез, он может деспотически подчинить себе ИИ. Мелаквину хватает хлопот и без военных столкновений, да еще при наличии смертоносного оружия.
Мой рюкзак лежал рядом с дверью — но неподалеку и от женщины‑морлока, по ее брюшной полости расползались коричневые щупальца, тело медленно впитывало алкоголь, растворяя его до состояния прозрачности. Зоолог во мне был очарован этим зрелищем, жаждал остаться и отследить весь процесс переваривания — однако меня, обычного человека, от подобной перспективы начинало тошнить. Как эти люди могут постоянно наблюдать за тем, что с ними происходят такие вещи?
Ни за чем они не наблюдали — потому что вырубились.
Так, по крайней мере, я думала.
— Уже уходишь? — спросил Тобит, когда я взяла свой рюкзак.
Он распростерся на полу и лежал совершенно неподвижно, только открыл глаза.
— Появилась возможность уйти, — ответила я. — Думаю, надо ею воспользоваться.
— Вернулась еще одна «акула»? Или, наверно, две: одна для тебя, другая для твоей… подруги.
— Что‑то в этом роде.
— Можно заставить «акул» подождать, если хочешь отдохнуть подольше. На двери шлюза есть тумблер; отогни его, и машины не уплывут, пока ты не будешь готова.
— Но я…
— Ты хочешь уйти. Конечно, хочешь. Здесь для тебя нет ничего интересного.
Он опустил взгляд. Хороший актер мог бы придать этой сцене душераздирающий характер, однако Тобит был слишком пьян для таких вещей.
— Ты тоже можешь уйти, — я пожала плечами. — Залезай в «акулу». Плыви на юг. Остальные разведчики будут рады встретиться с тобой.
— Ты что, действительно так думаешь?
— Филар, — в моем голосе послышались нотки раздражения, — если у тебя плохое настроение, не стоит обвинять в этом весь мир. Ты чувствуешь себя одиноким и покинутым, но только потому, что сам решил отгородиться от всех. На самом деле с тобой все в полном порядке. Брось скулить из‑за того, как тебе не повезло в жизни; ты ведь пальцем о палец не ударил, чтобы изменить положение вещей.
Некоторое время он смотрел на меня, а потом расхохотался — не напоказ, а искренне, от всей души.
— Что такое? — воскликнула я.
Но это вызвало лишь новый взрыв хохота, громкий и долгий — как будто еще ни разу в жизни ничего его так не веселило.
Ничего не понимаю. Почувствовав, как вспыхнули щеки, я схватила рюкзак и выбежала за дверь.

НЕОБХОДИМЫЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

К тому времени, когда я вернулась в ангар, там жужжали служебные механизмы самых разных типов: одни наполняли топливные баки, другие, не больше ногтя, ползали по всему корпусу «жаворонка», выискивая малейшие трещинки. Серая дымка вокруг судна указывала на то, что здесь задействована и нанотехнология; все системы, которые вышли из строя или хотя бы отчасти пострадали со времени последнего ремонта, восстанавливались на микроскопическом уровне.
Интересно, как часто такая суматоха поднималась тут за прошедшие четыре тысячи лет? Раз в десять лет? Раз в месяц? Высокотехнологическое оборудование имеет свойство выходить из строя быстро — даже в герметически закрытом помещении со строго соблюдаемым температурным режимом отдельные компоненты начинают разрушаться, стоит проигнорировать какую‑нибудь мелочь. Тем не менее ИИ должен был делать все, чтобы на протяжении столетий поддерживать судно в состоянии готовности: замещать там проводку, здесь заклепку; в результате самолет уже не раз отстраивался заново сверху донизу. Та проверка, которая разворачивалась у меня на глазах, не была формальной… я надеялась.
И все же в памяти то и дело возникал образ мерцающей голограммы. В системе есть сбои. Я скрестила пальцы, от всей души надеясь, что нанотехнологическое облако вокруг судна исправляет повреждения, а не создает новые.
За спиной послышалось нетерпеливое «би‑ип!». Я быстро отступила в сторону, освобождая дорогу безбортовой тележке, подкатившейся под стеклянного «гуся». Из нее протянулись два манипулятора, очень бережно отцепили от брюха «гуся» ракету, положили ее на тележку и переключились на следующую ракету. Как новая королева, я жестко приказала ИИ: больше никакого оружия, раз и навсегда. Ракеты снять и демонтировать так быстро, как позволяет техника безопасности. Насколько я понимала, их внутренние механизмы были уже мертвы — крохотные нанотехнологические труженики в состоянии разложить несколько килограмм электропроводки в секунду.
Прямо передо мной возник обнаженный коротышка.
— Скоро все закончится, миледи. Ты и твоя дочь сможете лететь.
— Ты уверен, что у меня не возникнет проблем с пилотированием?
— Просто говори, чего желаешь, и судно будет повиноваться.
— Хорошо.
Я ничего не имела против полета на судне, управляемом с помощью голоса. Мои учителя в Академии утверждали, что технически нет никаких препятствий к созданию автоматизированного космического корабля, во всех отношениях более совершенного, чем любой оператор‑человек. Тем не менее Адмиралтейство категорически возражало против создания подобного корабля. Если отпадет нужда в космонавтах, то станет очевидно, что единственной существенной частью флота являются разведчики.
Расходный материал — нет, самые ценные члены экипажа, СЦ. Мне нравилось, как это звучит.

СУДНО СПОСОБНО ЛЕТЕТЬ?

Весло стояла у стены ангара, широко распахнув глаза при виде всей этой суеты. Я подошла к ней и спросила:
— Впечатляет, правда?
— Мне не нравятся машины, которые движутся, — ответила она. — В особенности такие маленькие. Они похожи на глупых мелких животных.
— Они не глупые. Они подготавливают аппарат к полету.
— Мы полетим внутри этой птицы?
— Да.
— Как далеко мы можем улететь, Фестина? Например, до твоего дома на звездах?
— На вид это судно предназначено для полета лишь в атмосфере, но ты задала интересный вопрос. — Я повернулась к голограмме. — Если я попрошу тебя построить космический корабль, сможешь сделать это?
— Нет, моя добрая королева. Мне это запрещено. Тем, кто обитает на этой планете, дарована власть над здешними морями и сушей, но если ты захочешь выйти за эти пределы в безбрежные глубины ночи, тебе придется рассчитывать только на собственные силы.
— Жаль, — вздохнула я, хотя его ответ меня не удивил.
Лига рассматривает космическое пространство как нечто священное — закрытое для не заслуживающих этого дара рас. Если вы не достигли того уровня развития, чтобы самостоятельно выйти в космос, со стороны Лиги вполне логично не помогать вам. Одно дело — переправить древних людей в безопасное убежище, на Мелаквин; и совсем другое — дать им средства, чтобы шататься по всей галактике.
— Через сколько времени птица сможет взлететь? — спросила я.
— Совсем скоро, — ответил голографический коротышка. — Думаю, вам уже стоит войти внутрь.
Я посмотрела на Весло:
— Готова сесть в самолет?
— Мы что, действительно полетим?
— Надеюсь.
— Миледи, — проворчал человечек, — какие могут быть сомнения? Мое сердце бьется в ритме Лиги Наций; как могу я причинить вред разумному существу?
Я не отвечала. Да, ИИ Лиги в принципе не мог пригласить разумное существо занять место на борту самолета, если не считал его безопасным… но этот ИИ явно был не в лучшем состоянии. Откуда ему знать, способно судно лететь или нет сейчас, спустя четыре тысячи лет после того, как оно было построено? А может, эти крылья отвалятся еще до того, как мы разовьем крейсерскую скорость?
«Как будто ты когда‑нибудь рассчитывала умереть в постели», — сказала я себе и добавила, обращаясь к Веслу:
— Пошли. Поднимаемся на борт.

РЕМНИ БЕЗОПАСНОСТИ

В кабине имелось два вращающихся кресла; между ними хватало места, чтобы пассажиры не мешали друг другу смотреть сквозь стеклянный фюзеляж в любом направлении. Всякие неуклюжие устройства — рукоятки, педали, рычаги, штурвалы и выключатели — отсутствовали. Это меня не обрадовало; голосовое управление — это одно, но отсутствие возможности управлять вручную — совсем другое. Вообще‑то я не умела управлять летательным аппаратом, но все‑таки было бы приятно сознавать, что, если мы начнем падать, появится хоть какой‑то шанс уцелеть, дергая рычаги и нажимая наугад кнопки.
По крайней мере, будет чем заняться.
Весло плюхнулась в правое кресло; я помогла ей пристегнуться, прежде чем сесть во второе.
— Какие интересные пояса, — она подергала х‑образную застежку у себя на груди. — Можно сделать еще туже?
— Если затянуть слишком туго, будет неудобно.
— А что значит «слишком туго»? — Она щелкнула застежкой, с такой силой натянув ремни, что ее прижало к спинке кресла. — Это похоже на то, как носишь одежду?
— Смотря какую одежду, — дипломатично ответила я.
— Может, мне тоже нужно носить какую‑то одежду. Другие проклятые разведчики говорили, что одежда — признак цивилизованности. — Стеклянная женщина снова щелкнула застежкой.
Я отвернулась, глядя, как кипит работа вокруг самолета, и стараясь сосредоточиться на этом. И все же время от времени слышала хлопки — это Весло затягивала свои ремни все туже и туже.

ВЕНТИЛЯЦИЯ

Внезапно рядом со мной снова возникла голограмма человечка, он парил в сантиметре над полом. «Плохой признак, — подумала я. — Вот доказательство того, что ИИ неточно откалибровал изображение в соответствии с высотой расположения кабины».
— Птица готова к полету, — доложил старик.
— Как это будет происходить? — спросила я.
— Птица довезет вас до следующего помещения, — он указал на дальний конец ангара. Там уже начали открываться двери, за которыми сгустилась тьма. — Оттуда вы попадете в воду, которая окружает все это жилище.
Очевидно, в дальнем конце комнаты находилась шлюзовая камера.
— Насколько хорошо «жаворонок» движется под водой? — спросила я.
— Он поднимется на пять морских саженей, вынырнет из воды и воспарит в высоту. Как только это произойдет, говори ему, и он полетит, куда желаешь.
— Хорошо. Ты закроешь дверь, ведущую под купол, как только мы улетим?
— Как прикажешь.
— А раньше ты не можешь закрыть ее?
— Увы, нет. Нельзя, чтобы выхлопные газы твоего экипажа накапливались здесь, в замкнутом пространстве.
— Нужна вентиляция… понятно, — я выглянула наружу и увидела, что весь рой обслуживающих механизмов поспешно удаляется. — Похоже, мы можем взлетать.
— Совершенно верно, — человечек поклонился. — «Жаворонок» готов. Ветер вам в помощь. Счастливого пути на юг.
Он замерцал и исчез. В тот же миг в уши ударил рев двигателей.

ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ

Звук был оглушительный. Я инстинктивно хлопнула себя по груди — на защитном костюме здесь имелась кнопка «ЗАГЛУШИТЬ ЗВУК». Если бы на мне был шлем, он начал бы генерировать аналогичный рев с расхождением в 180 градусов по фазе, заглушая шум. Увы, никакого шлема. Оставалось лишь закрыть уши ладонями и широко разинуть рот в попытке уравнять давление.
Весло тоже открыла рот. Может, она кричала, но я не слышала.
Я молилась, чтобы «жаворонок» начал наконец движение в сторону шлюзовой камеры. Как только мы окажемся в воде, грохот снизится до приемлемого уровня.
Однако «жаворонок» не двигался.
«Он просто разогревается», — успокаивала я себя.
Кто знает, что это за тип двигателей; может, им сначала надо достигнуть определенной температуры. Жаль, что в Академии всячески избегали давать нам хотя бы элементарные знания в области авиации; космонавты хотели сохранить за собой монополию в этой сфере.
Рев продолжался. Без сомнения, он был слышен и под куполом.
— Дерьмо, — пробормотала я, не слыша собственного голоса. — Так недолго и Тобита разбудить.
Прижимая руки к ушам, я повернулась в сторону двери, ведущей под купол. Может, Филар подумает, что рев ему чудится — кошмар, порожденный белой горячкой. Может, просто заткнет уши, не пытаясь разобраться, в чем причина. Однако морлоки тоже проснутся и начнут спрашивать: «Что это за шум?»
Вот тогда‑то Тобит и поймет, что все не так просто.
— Закрывайся, черт тебя подери, — сказала я, обращаясь к двери. — Закрывайся.
«Жаворонок» пришел в движение, нацелившись носом в сторону шлюзовой камеры. Я повернула кресло, чтобы видеть другую дверь. Если она закроется до того, как Тобит добредет до нее, он никогда не поймет, что произошло, просто выкинет все это из головы и глотнет еще из своей фляги. Однако если он увидит потайную дверь в стене купола…
Он, конечно, пьяница, но тем не менее разведчик. У него хорошая голова, сколько бы нейронов он ни загубил своим пьянством. Со временем он докопается до истины, а если отсоединит протез… Тогда ИИ станет воспринимать его как человека полностью из плоти и крови, начнет раболепствовать перед ним и положит все ресурсы города к его ногам.
Филар Тобит получит в свои руки воздушный флот.
Если он подойдет к двери сейчас, то успеет разглядеть даже ракеты. Неважно, что они разряжены. Он велит ИИ изготовить новые. И тогда следующая высадившаяся на Мелаквине команда разведчиков обнаружит, что здесь далеко не так уж спокойно и безмятежно.

ВТОРОЕ ПРОЩАНИЕ

«Жаворонок» медленно катил вперед. Свет внутри ангара сменился тьмой шлюзовой камеры. «Наконец‑то мы скрылись из вида, — подумала я. — Пусть теперь Тобит злится сколько угодно — за то, что я утаила от него этот секрет. Нас он теперь не поймает».
Дверь шлюзовой камеры начала закрываться.
«Может, и в самом деле успеем», — подумала я.
Ох!
Филар ворвался в ангар — отнюдь не в одиночестве. Кто‑то из морлоков указал пальцем на наш самолет — источник шума. Лицо Тобита исказилось от ярости. Я же позволила ему впасть в заблуждение, будто мы с Веслом покидаем город в брюхах «акул». Он вытащил «станнер» и прицелился в нашу сторону.
Его рука вздрогнула; то ли это была просто бессмысленная дрожь, то ли он нажал на спусковой крючок.
Я хорошо помнила, что мой «станнер» сделал с «акулой».
«Жаворонок» завибрировал.
Попал?
Дверь шлюзовой камеры плотно закрылась, перекрыв свет ангара. Мы оказались в полной темноте.
Когда в шлюзовую камеру хлынула вода, шум двигателей стал напоминать бормотание. Рев в ушах стих до шипения; на самом деле это был даже не звук, просто последствия недавней звуковой атаки на барабанные перепонки.
Тяжело дыша, я откинулась на спинку кресла. Рядом застонала Весло; слух у меня настолько пострадал, что я не могла бы сказать, громкие она издавала звуки или тихие.
Может, мне следует отстегнуться и подойти к ней? Хотя это опасно. Вдруг как раз в этот момент вторая дверь откроется и «птица» вырвется наружу?
— Пожалуйста, — сказала я, обращаясь к самолету. — Можно включить свет? Я хочу посмотреть, как там Весло.
По краю пола начало разгораться неяркое голубое мерцание — сверкающая лента не шире моего пальца. Этого оказалось достаточно.
По стеклянному лицу Весла струились слезы, но в ее глазах светилась храбрая решимость. Я чуть не рассмеялась — она сидела в своем кресле очень прямо, пристегнутая так туго, что могла двигать лишь головой.
С ней все будет в порядке. Она же бессмертная.
Я отвернулась. Тьма снаружи и тусклый свет внутри позволили мне увидеть свое отражение в стекле кабины.
Никаких следов уродливого багрового пятна.

ЧАСТЬ XV КРАСАВИЦА

Я НЕ ПОНИМАЮ

Это было мое лицо. Или не мое?
Я не знала, как воспринимать себя без привычного уродства.
Стала ли я красавицей? Или просто обычной женщиной? Что подумает Джелка?
Какая глупость — задаваться всеми этими вопросами. Я не настолько слаба, чтобы мое восприятие себя зависело от других. Однако я и вправду не знала, как выгляжу. Не знала, как оценить себя.
Отражение в стекле на самом деле не было Фестиной Рамос.
Я настоящая: уродливая… некрасивая.
Но что же тогда я вижу?
Женщину с чистой смуглой кожей. Высокие скулы. Зеленые глаза, в которые можно смотреть, не отвлекаясь на уродливое пятно.
Не помню, чтобы я когда‑либо смотрела себе в глаза — разве что вытаскивая ресницу или во время немногочисленных попыток использовать косметику.
У меня красивые глаза? Что это вообще такое — когда у тебя красивые глаза? Что это такое — быть красивой?

ВСЕ ВВЕРХ И ВВЕРХ

«Жаворонок» с журчанием летел вперед.
— Выключи свет.
Отчасти я хотела видеть происходящее снаружи, отчасти — чтобы исчезло мое отражение. Может, всякие там Хакви могут без конца любоваться своим лицом; я — нет.
Не хочу думать о своем лице. Не хочу вглядываться в него. Не хочу, чтобы оно изменило меня.
Мерцание по краю кабины угасло, но какое‑то время сетчатка сохраняла ощущение сверкающего ободка. Снаружи не было ничего, кроме тьмы — и эта тьма журчала, когда двигатели вспенивали воду. Надо полагать, мы уже находились за пределами шлюзовой камеры, в открытом озере, но я не чувствовала разницы: просто неуклонное продвижение вперед и, постепенно, по дуге, вверх.
Скоро мы вырвемся из воды, и… я появлюсь на свет снова, с новым лицом.
В наказание за такие мысли я впилась ногтями в руку: «На какие еще банальности ты способна?»
Наконец тьма начала рассеиваться; с каждым мгновеньем становилось все светлее: сначала тусклое мерцание высоко над головой, потом рассеянный свет, разгорающийся все ярче, и вот, наконец, мы окунулись в солнечное сияние позднего дня. Точно выскочившая из воды форель, самолет вырвался из воды и тут же снова хлопнулся на брюхо.
От удара я щелкнула зубами, а Весло взвизгнула; потом обе мы тяжело задышали, когда автоматика развернула наши кресла по ходу движения, и двигатели заработали на полную мощность. Судя по тому, с какой силой меня прижало к спинке кресла, ускорение было не меньше пяти g; из головы выскочили все мысли, кроме одной: «Только бы не содрало с лица кожу».
«Жаворонок» несся над водой, уходя вверх под острым углом; ускорение все еще вжимало нас в спинки кресел. Больнее всего было в области колен — они торчали над краем кресла, испытывая двойное растяжение, когда бедра и ноги вдавливало назад. Казалось, еще чуть‑чуть, и мягкие ткани разорвутся… но прежде, чем это произошло, скорость упала и боль утихла.
Я легко коснулась щеки. На ощупь искусственная кожа была на месте.
Можно перевести дух.

ВЫСОТА

Немного в стороне под нами виднелось небольшое озеро, лишь чуть шире длинной реки, лениво катившей свои воды от одного края горизонта до другого.
— Фестина! — воскликнула Весло. — Мы летим!
— Это точно.
— Как птицы!
— Да.
— Высоко над землей!
— Да.
Фактически, мы летели не так уж высоко: конечно, выше любого холма, но далеко не на той высоте, к которой привыкла я. Наверно, шум наших двигателей мог бы вызвать неприятные ощущения у любого находящегося внизу; но там не было никого, кроме кроликов и сусликов. Отсюда Мелаквин выглядел девственно чистым миром, которого не коснулась порча цивилизации.
— Поворачивай на юг, — сказала я «жаворонку». — Рассчитай скорость полета таким образом, чтобы мы покрыли как можно большее расстояние с учетом нашего запаса топлива. И поднимись чуть повыше, идет? Нет смысла распугивать животных.

ПОЛЕТ

Равнина под нами убегала вдаль. Весло расслабила ремни безопасности, чтобы иметь возможность восхищаться видом, то счастливо взвизгивая, когда мы проносились над стадом бизонов, то спрашивая, почему река не течет строго по прямой. Я вежливо отвечала, как могла, но мысленно находилась не здесь.
Что я скажу, встретившись с Джелкой? Что он скажет мне?
В общем и целом, у нас было два свидания, одно реальное, другое виртуальное. В обоих случаях инициатива принадлежала мне. Реальное свидание было ничем не примечательно — четыре часа добровольного патрулирования в подчинении службы защиты гражданского населения. Нас направили в район со скверной криминогенной обстановкой, и нам пришлось ввязаться в две драки с одной и той же бандой, которая называла себя «Волевые ребята». Они не могли просто взять и проигнорировать наше с Джелкой присутствие на своей территории, ошибочно оценив мое родимое пятно и лысину Джелки как результат «смешанных браков с чужеземцами» — вещь генетически невозможную; но, если уж на то пошло, чтобы примкнуть к «Волевым ребятам», не требовалось знания биологии.
Я надеялась, что этот вечер с Джелкой сблизит нас; логично, верно, если приходится в уличной схватке защищать спину друг другу? Мы дрались хорошо. Как и у всех патрульных, над нашими головами держалось облако нанотехнологических «стражей», призванное обеспечивать нашу безопасность; но мы не нуждались в их помощи. У Джелки был «станнер» с кое‑какими усовершенствованиями, сделанными специально для этого случая; я владела кунг фу; этого оказалось достаточно. Мы не крутили головы направо и налево — по окончании дежурства нас даже похвалили за то, что мы ни на шаг не отступили от политики службы защиты и действовали очень слаженно.
Патрулирование не завершилось постелью, хотя в нашем возрасте такая реакция была бы вполне естественной — большой выброс адреналина, стремление снять напряжение, ощущение победы… Однако мы с Джелкой были разведчиками; партнерство в условиях опасности затрагивает глубокие чувства, и использовать их просто как стимул для кувыркания в постели казалось дешевкой. Пожав друг другу руки, мы разошлись, чувствуя признательность и теплоту, но полностью владея собой, несмотря на (с моей стороны, по крайней мере) неистовое желание трахаться, трахаться и трахаться — до потери сознания.
Прошло две недели. Мы часто болтали, но не строили никаких планов. Меня влекло к нему, но я считала, что следующий шаг должен сделать мужчина. На моей родной планете существует нерушимое правило этикета: никогда не навязываться кому‑то дважды подряд. Если Джелка не пригласит меня сам, значит, придется смириться с тем, что он не заинтересован в развитии наших отношений. Конечно, у разных культур разные обычаи; и я терзалась — а вдруг он ждет приглашения с моей стороны точно так же, как я жду, пока он пригласит меня. Может, там, откуда он родом, именно женщины назначают свидания, или предполагается, что тот, кто первым начинает «ухаживать», будет и дальше выступать в роли инициатора. Не существовало базы данных, откуда можно было бы почерпнуть сведения о таких обычаях — в них слишком много тонкостей и неопределенности. В результате, после множества жарких споров с самой собой, я (первокурсница) робко попросила Джелку (старшекурсника) о втором свидании.
Он ответил «да».
На этот раз мы решили совершить воображаемую прогулку по виртуальному лесу, находящемуся в умеренной зоне, — Джелка сказал, что такие ему больше нравятся. Я бы предпочла тропический лес вроде тех, что росли на моей родной планете, тогда у меня была бы возможность продемонстрировать компетентность «девушки из джунглей». Однако Ламинир был городским парнем, и я подумала, что уж как‑нибудь не ударю в грязь лицом.
Как только начался процесс извлечения моего архетипа, мне захотелось сорвать с себя шлем интерфейса — эти виртуальные прогулки всегда вызывают у меня такую реакцию. Умом я понимала, что подсознание сканируется исключительно поверхностно, без глубокого проникновения в психику. Тем не менее мысль о том, что придется духовно обнажиться перед Джелкой, заставила меня содрогнуться. Вдруг подсознание извергнет какого‑нибудь отвратительного, вонючего монстра, который и станет моим виртуальным alter ego?
Конечно, этого не случилось. В воображаемых прогулках реализуются мечты, а не кошмары. Я материализовалась в виртуальном лесу в виде призрачной кошки со светлыми лапками; когда я поднесла их к глазам, молочно‑белая эктоплазма, из которой они состояли, просвечивала, точно дым. Тело то появлялось — и тогда выглядело вполне материальным — то исчезало; сильное, неуловимое, неподдающееся точному определению; поистине этот архетип представлял собой очень личную, очень сокровенную фантазию, отражение тайных желаний. Представ в таком виде, я в каком‑то смысле почувствовала себя сексуально уязвимой. Все тайное стало явным.
А Джелка… Он возник перед мной в виде смерча — бестелесная сила природы, черная призрачная воронка высотой с дерево. Говорить он не мог, однако издавал звуки в диапазоне от еле слышного шепота до оглушительного рева, с корнем выворачивающего дубы, хотя сам он был способен скользить между деревьями, не задев ни единого листа.
Его облик страшно взволновал и даже возбудил меня.
Сценарий развивался стандартно, чтобы не сказать банально: целая туча демонов, постепенно становящихся все сильнее, пока мы не оказались лицом к лицу с Высшим Злом в его Логове. Счастье, что, в соответствии со своими архетипами, ни я, ни Джелка не могли говорить; в противном случае я бы непременно все испортила критическими замечаниями по поводу недостатка воображения у разработчиков всех этих тварей. Однако поскольку мы были лишены речи — и, следовательно, возможности напомнить друг другу, что это всего лишь имитация, — у нас не оставалось иного выбора, кроме как проникнуть в это самое Логово и победить всех врагов — имея в качестве оружия лишь когти и напор ветра — пока последний демон не пал у наших ног. Потом…
Потом…
Потом Логово Высшего Зла превратилось в сверкающий дворец; мы оказались в роскошной спальне; и каким‑то образом стало ясно, что мы можем или сохранить свой теперешний облик, или — заслуженно — превратиться в принца и принцессу. Грубо говоря, нас приглашали виртуально трахнуться, отпраздновав, таким образом, свою победу либо в облике кошки и торнадо, либо в человеческом. Неизвестно откуда доносилась негромкая музыка, простыни сами откидывались, свечи гасли, стены превращались в зеркала…
И в этот момент я полностью увидела отражение своего архетипа. Это был призрачный ягуар, совершенно белый, если не считать уродливого багрового пятна на правой половине морды.
Вот какая «фантазия» была извлечена из моего сознания. Вот чем Джелка «любовался» всю ночь.
Никогда больше я не просила его о встрече, избегала в коридорах. И облегченно вздохнула, когда он, закончив Академию, получил назначение и улетел.

ГОРЫ

Спустя час после начала полета на горизонте замаячили южные горы — сначала травянистые холмы, потом лесистые склоны и, наконец, увенчанные снежными шапками пики. С геологической точки зрения это были молодые горы с остроконечными утесами, еще не сглаженными эрозией. Восхождение на такую гору может доставить удовольствие — если есть достойный попутчик…
Стоп. Хватит об этом. Я устала страдать.
Поглаживая щеку, я искала взглядом первую примету местности, о которой рассказывали Чи и Сил. Мы летели слепо, без карты, и запросто могли промахнуться мимо цели на несколько сот километров. Тем не менее я нашла то, что искала, спустя всего полчаса полета над холмами — долину гейзеров и горячих источников, окутанную паром так плотно, что он был виден с расстояния тридцать километров. Дальше все оказалось проще простого: вверх по течению реки, извивающейся между холмами и берущей начало в горах. Спустя несколько минут я приказала самолету:
— Приземлись, где сможешь… в безопасном месте.
Потом все пошло без задержек. «Жаворонок» мог приземляться вертикально и опустился рядом с рекой, вдоль которой мы летели, всего в полукилометре от входа в город Чи и Сил. Самого входа мы, конечно, не видели — как и все на Мелаквине, он был хорошо укрыт, — но я не сомневалась, что мы сели там, где надо.
— Какая странная местность, — сказала Весло, когда мы выбрались из кабины. — Очень высоко.
— Ты никогда прежде не видела гор?
— Ох, я видела множество гор, — поспешно ответила она. — Я не из тех, кто никогда не видел гор. — Чтобы подчеркнуть свою искушенность в этом вопросе, она с видом пресыщения взмахнула рукой. — Я видела горы гораздо лучше этих. Более остроконечные, более заснеженные. И они не загораживали вид так противно. Эти горы очень мрачные, правда?
Я не отвечала. Место нашего приземления было залито тенью, что резко контрастировало с ярким солнечным светом, в котором мы утопали во время полета; тем не менее особого неприятия местность не вызывала. Снег на четырех ближайших пиках все еще сверкал в лучах заходящего солнца, и всю долину заливал мягкий отраженный свет. Тишину и спокойствие вокруг нарушали лишь журчанье реки и «тик‑тик‑тик» охлаждающихся двигателей «жаворонка».
Мир. Покой.
Это длилось десять секунд.
Потом из леса вышел человек, одетый лишь в клетчатую юбку красноватого оттенка.
Обычный мужчина. Разведчик.
Некоторое время мы молча разглядывали друг друга, а потом начали в унисон:
— Приветствую тебя. Я разумное существо, принадлежащее к Лиге Наций…
И оба, не договорив, разразились смехом.

ОДИН ИЗ НАС

Он сказал, что его зовут Валтон: Старший разведчик Грегорио Валтон, но он терпеть не мог ни свое имя, ни свое звание. Поначалу я подумала, что он стал разведчиком из‑за лица — самого морщинистого, какое мне когда‑либо приходилось видеть, очень бледного, с челюстью таксы. Затем я увидела, что между пальцев у него перепонки, отчего ладони напоминают утиные лапы. Именно это уродство сделало из него «расходный материал»; морщины он заработал позже, прожив несколько десятилетий на Мелаквине без «таблеток Молодости».
Валтон высадился здесь двадцать шесть лет назад. Сейчас ему было всего восемьдесят, но он выглядел вдвое старше. Держался он неплохо, вот только перепончатые руки постоянно дрожали. Приходилось заставлять себя не смотреть на них.
Этой самой перепончатой рукой он похлопал по фюзеляжу «жаворонка».
— Симпатичный самолетик, — сказал он. — Шумит, правда, сильно.
— Ты слышал, как мы приближались? — спросила я.
— Задолго до того как увидел самолет. Разглядеть‑то его не просто.
— Конечно, «жаворонок» же стеклянный, — сказала я. — Его трудно различить и при ярком освещении.
Он улыбнулся:
— Люблю тактичных женщин.
— Я тоже тактичная, — заявила Весло.
— Рад за тебя.
— Например, — продолжала стеклянная женщина, — я не обсуждаю твое уродство.
— Есть поблизости еще кто‑нибудь? — спросила я, чтобы сменить тему разговора.
— Я единственный, кто часто выходит наружу, — ответил он. — У меня тут в горах небольшая метеорологическая станция — термометр, анемометр и прочее в том же духе. Я как раз чинил оборудование, когда услышал, что вы летите. — Он бросил на меня оценивающий взгляд. — Полагаю, ты вряд ли разбираешься в устройствах с нечетким алгоритмом? У меня что‑то с барометром.
— Сожалею. По специальности я зоолог. Если твои провода обгрызают какие‑то твари, я, в лучшем случае, могу установить, к какому виду они относятся.
Он усмехнулся:
— Наверно, мне нужно вернуться и поработать с оборудованием, пока светло. Приближается великий день, и мы не хотим, чтобы корабль еще на взлете угодил в буран.
— У вас есть корабль, готовый к старту?
— Смотря кому ты задашь этот вопрос. Одни скажут, что он уже много месяцев готов стартовать. Другие ответят, что его еще много месяцев надо проверять и проверять. Черт меня побери, если я знаю, как обстоит дело. Что касается авиации, тут я разбираюсь лишь в метеозондах.
— Это… — я помолчала, обдумывая, как правильнее сформулировать вопрос. — Это большой корабль?
— Не беспокойся, места хватит для всех. Скоро улетишь домой.
Валтон улыбнулся. Наверно, он ожидал, что я улыбнусь в ответ, радуясь перспективе убраться с Мелаквина. Но я‑то не смогу отсюда убраться… убийца не имеет на это права. Я попыталась изобразить улыбку, но обмануть Валтона не сумела.
— Что‑то не так? — спросил он.
— Ничего. Просто… волнуюсь, что я прилетела в самый последний момент, когда работа уже почти закончена.
— Никто не поставит это тебе в вину, — заверил он меня. — Ты одна из нас, Рамос. Ты разведчик, — он дружески пожал мне руку. — Добро пожаловать в нашу семью. Как бы трудно тебе ни пришлось на Мелаквине, больше ты не одна.
Я улыбнулась… и почувствовала себя ужасно одиноко. Зачем я вообще прилетела сюда — чтобы увидеться с другими разведчиками? Валтон был искренен в своем дружелюбии, но я не находила в себе ответного отклика. В любой день он может покинуть Мелаквин. Они все его покинут.
А как же я?

НА ПУТИ ВНИЗ

Валтон показал, в каком направлении находится вход в город, и вернулся на метеостанцию. Я чувствовала, что разочаровала его, но ничего не могла с собой поделать: ответить на его спокойную жизнерадостность должным образом оказалось выше моих сил.
Следуя указаниям Валтона, мы пересекли небольшой сосновый лес и вышли на открытую местность, усыпанную валунами и гравием. На огромном камне было написано:

ПРИЛОЖИТЕ ЛАДОНЬ СЮДА

Я приложила, и дверь открылась.
Сразу за ней находился лифт. Рядом с двумя вделанными в стену кнопками кто‑то написал «вверх» и «вниз». Я нажала «вниз».
Лифт начал опускаться.
— Вот мы и на месте, — сказала я Веслу.
— Здесь много проклятых разведчиков?
— Обещаю, они будут обращаться с тобой хорошо.
— Не станут шептаться за спиной? Не будут смотреть таким взглядом, будто я сказала глупость?
— Валтон же не делал этого, правда? И если кто‑то из остальных посмеет, я разобью ему нос.
Я улыбнулась, но Весло не ответила мне тем же. Внезапно меня словно ударило: с тех пор, как мы оказались на борту самолета, я почти не уделяла ей внимания. С самолетом и то больше разговаривала, чем с ней.
Я похлопала ее по плечу:
— Все будет в порядке… правда.
— Я боюсь, — пробормотала она. — В животе такое… странное чувство.
— Не бойся. Что бы ни произошло между тобой и Джелкой…
— Он снова захочет дать мне свой сок? — прервала она меня.
Вот так…
— А ты хочешь этого?
— Я не из тех, кто нуждается в соке разведчика! Просто не хочу, чтобы он считал меня глупой.
— Никто и не думает, что ты…
— Они ушли, не сказав мне ни слова! Ламинир Джелка, Уллис Наар и моя сестра Еэль. Однажды утром я проснулась, а их нет. Они взяли с собой Еэль, но не меня.
Некоторое время я пристально вглядывалась в ее лицо.
— Ты сердишься на Еэль?
— Она моя сестра. Она моя сестра, но ушла с проклятыми разведчиками и бросила меня одну.
— Весло… — я обняла ее. — Теперь ты не одна. Ты со мной. Мы друзья.
Она положила голову мне на плечо и заплакала. Так мы и стояли обнявшись, когда дверь лифта открылась… и, черт меня побери, если я не попыталась отстраниться из страха, что Джелка увидит нас в такой позе. Ничего не вышло, Весло слишком сильно вцепилась в меня.
Однако по ту сторону двери нас никто не ждал.

РАЗМЫШЛЕНИЯ ПРИ ВИДЕ ГОРОДА

За дверью оказался город.
Здесь, в пещере, хватало место для тысяч зданий и, возможно, для миллионов людей.
Все стеклянное. Стерильное. Пустота и печаль.
Скажите, пожалуйста, услышав словосочетание «стеклянный город», что вы представляете? Удивительную страну чудес, хрустально‑сверкающую? Или, может быть, что‑то более таинственное — стеклянный лабиринт, спящий в вечных сумерках? Тогда вы не понимаете чудовищного однообразия этого зрелища. Никаких красок. Никакой жизни: ни травы, ни деревьев, ни безобидных ящериц, греющихся на солнце, ни голубей, с важным видом расхаживающих по скверам. Ни запахов рыночной площади. Ни спортивных площадок.
Ничего, кроме безбрежного стеклянного кладбища.
Не знаю, что Лига задумала в отношении Мелаквина. Как четыре тысячи лет назад среагировали люди, увидев свой новый дом? Они имели пищу и воду, в их распоряжении были величайшие достижения медицины, искусственная кожа и послушный ИИ — чтобы помогать им, обучать их. Отказаться от всего этого было практически невозможно… но и жить со всем этим нелегко, здесь, в городе, лишенном запаха и цвета.
Возможно, я не права. Возможно, те древние люди наполняли улицы музыкой, рисовали фрески на стеклянных поверхностях. Наконец‑то они освободились от страха и нужды; их прекрасные дети никогда не будут голодать, превращаясь в живые трупы, и харкать кровью из‑за того, что их сжирает туберкулез. Может быть, те первые люди жили в радости и умирали в мире, веря, что попали в самый настоящий рай.
Это было четыре тысячи лет назад: время, которое называется рассветом человеческой цивилизации. Если первые поколения и разрисовывали стены, краски давно осыпались. Если они пели и танцевали, их мелодии забыты. Люди, живущие на этой планете, измельчали; когда те, кто имел плоть и кровь, умерли, плоды их трудов погибли, и осталось лишь бессмертное стекло.
Стеклянные здания. Стеклянные люди, не создающие ни произведений искусства, ни песен.
Была ли эта проблема чисто физической — недоразвитие каких‑то желез? Лига что‑то упустила, создавала новую версию человечества? Или то была социальная проблема? Если страха смерти нет, а дети рождаются редко, может быть, желание оставить что‑то после себя угасает?
Я не знала. Однако в чем бы ни состояло искажение жизненных установок на Мелаквине, оно затронуло все поселения планеты — что само по себе поразительно, — и это случилось так давно, что причину установить невозможно.
Стеклянный город. Не сомневаюсь, Веслу он казался прекрасным, она ведь тоже стеклянная.

НАДПИСИ

Мне никогда не нравились пещеры — я почти физически ощущала давящий вес всей этой породы наверху — но эта пещера была настолько велика, что я практически не испытывала опасений. Кроме того, унылую однотонность скалы оживляли жилы розового кварца, зеленого полевого шпата и других окрашенных минералов.
Другое разнообразие вносила надпись, небрежно выведенная черными буквами на ближайшем здании:

ПРИВЕТСТВУЕМ ВАС, РАЗУМНЫЕ СУЩЕСТВА!

МЫ НА ЦЕНТРАЛЬНОЙ ПЛОЩАДИ

МЫ ПОКАЖЕМ ИМ, ЧТО ЗНАЧИТ РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ!

— Что там написано? — поинтересовалась Весло.
— Приветствие. Нам сообщают, что мы на верном пути.
— Очень большой город. — Весло обводила взглядом башни и дома.
— Держись, — я сжала ее руку, испытывая неловкость от прикосновения к ней и ругая себя за это. — Валтон сказал, нужно идти к центру города.
Шли мы долго; уж слишком велик был город. Люди, прежде жившие в хижинах или мазанках, должно быть, испытали чувство страха, обнаружив, что в их распоряжении такое огромное пространство. И опять же, привыкнув к жизни на открытом воздухе, они наверняка чувствовали себя стесненно. Мы шли по широкому проспекту; на некоторых стенах были надписи:

ПРОДОЛЖАЙТЕ ИДТИ

РАЗВОРОТА НЕТ

ТЕПЕРЬ УЖЕ СКОРО

Наверняка они хотели развлечь себя в пустом городе.

НЕ ЗАБЫВАЙТЕ СИГНАЛИТЬ НА ПОВОРОТАХ

ОСТОРОЖНО, ОЛЕНИ

ВСЕ МАШИНЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОСНАЩЕНЫ ФАРАМИ

Я не переводила надписи Веслу — некоторые шутки не стоят того, чтобы объяснять их.

МУСОР

Чем ближе к центру, тем больше мусора я видела. Сначала это был просто тонкий слой пыли на зданиях; потом груды песка по краям проспекта; потом пятна жира или электролита, заметно выделяющиеся на белой бетонной мостовой.
— Тут так грязно, — с удовлетворенным видом заявила Весло. — В моем доме никогда не будет так грязно.
— Ты сама там убираешься?
— Нет, — чуть ли не с обидой ответила она. — Этим занимаются машины.
— В этом городе есть точно такие же машины, иначе бы тут все заросло грязью. Видимо, разведчики выбрасывают больше мусора, чем система в состоянии переработать. Или, возможно, они используют машины‑уборщики для других целей.
«Скорее всего, разбирают их на детали», — подумала я. Такой человек, как Джелка, не задумываясь, пожертвует механическим сборщиком мусора, чтобы восстановить космический корабль.
— Значит, это разведчики развели тут такую грязь? — обрадовалась Весло. — Ха! Проклятые разведчики!
— Наверно, тебе не следует так говорить. Разве ты не хочешь поладить с остальными?
— Я их пока не знаю, — ответила она. — Если они окажутся очень глупыми, может, мне захочется избить их.
— Пожалуйста, Весло! Ты мой друг, и они мои друзья. Я очень огорчусь, если ты начнешь драться.
— Я не стану драться просто так, если они не заслуживают этого. — Судя по ее тону, они, скорее всего, будут «заслуживать этого».
— Весло, если в тебе говорит ревность из‑за того, что у меня есть другие друзья…
— Фестина! — послышался голос сзади.
Джелка.

ПЕРЕМЕНА

Волос у него не было. Что тут удивительного, спрашивается? Тот же лысый череп, покрытый струпьями; они лишь сильнее воспалялись и даже кровоточили, если он надевал парик.
По какой‑то неясной для меня причине, я думала, что у него теперь появились волосы. Я не говорила себе: «Техника Мелаквина помогла мне, значит, она должна помочь и ему», просто почему‑то решила, что у Джелки выросли волосы и теперь он энергичный, мускулистый и красивый. Одним словом, само совершенство.
До идеала Джелке, изможденному, задерганному, было далеко. Он и раньше не отличался упитанностью, но теперь выглядел так, словно не ел и не спал несколько дней. Рубашка с длинными рукавами не могла скрыть этого; она, скорее всего, была продуктом местного синтезатора — на вид сотканная из стеклянных нитей, но так искусно переплетенных, что казалась непрозрачной. Вряд ли Джелка носил ее из‑за этого мишурного блеска, скорее всего, синтезаторы просто не производили ничего другого. Но рубашка на нем выглядела настолько не к месту — точно роскошная серебристая парча на плечах узника, которого долго держали на голодном пайке.
— Фестина? — просто сказал Ламинир.
— Да.
— Ты тоже здесь?
— Да.
— Ты изменилась.
— Правда?
— Да.
Он говорил безо всякого выражения — ни намека на радость по поводу встречи со старым другом, ни хотя бы вежливой улыбки, обращенной к товарищу‑разведчику. Валтон и тот обрадовался при виде меня, а ведь мы с ним прежде были незнакомы.
Взгляд Джелки остановился на моей щеке. Бог знает, я привыкла к таким взглядам, но этот выбил меня из колеи. Его лицо оставалось бесстрастным. О чем он думает? Удивлен? Разочарован тем, как я выгляжу без родимого пятна? Может, даже испытывает отвращение?
Я заметила, что его рука лежит на кобуре «станнера», покоящейся на бедре. Неосознанный жест, просто рефлекс, въевшаяся привычка.
— Хорошо выглядишь, — изрек он наконец. Это прозвучало не как комплимент.
— Ты тоже, — быстро ответила я.
— Вы оба выглядите отвратительно! — громко заявила Весло. — И вы такие глупые, что мне хочется кричать.
— Так кричи. — Джелка пожал плечами. — Кто тебе не дает?
— Я слишком цивилизованная, чтобы кричать. Я очистила много полей, и я не…
— Ты Весло, — прервал ее Ламинир, очевидно, только что осознав, кто она такая.
Стеклянная женщина вздрогнула.
— Ты узнал безобразную Фестину, но не узнал меня?
— Вы все на одно лицо, — чувствовалось, что ни извиняться, ни оправдываться он не собирается. — Что ты тут делаешь?
— Мой друг Фестина нуждалась в моей помощи, чтобы добраться сюда! Я здесь только по этой причине.
— Друг, — повторил Джелка с оттенком иронии. — Вот как.
Лицо у меня вспыхнуло: «Это вовсе не то, что ты подумал…». И в тот же миг я возненавидела себя за желание оправдываться. И Джелку тоже. Почему он даже не улыбнулся? Почему не бросился ко мне, не обнял? Он не считает меня красивой?
— Как Уллис? — спросила я. Надо же было что‑то сказать.
— Прекрасно. Вся в трудах. Ты с ней еще не виделась.
— Мы только что пришли. Снаружи нам встретился Валтон.
— А‑а… — Он оторвал взгляд от моего лица и взглянул на часы. — Уже почти время ужина. Пойдем, я покажу тебе, где остальные.
Он так и не улыбнулся, но внезапно протянул мне руку, как будто я все еще была глупой маленькой первокурсницей, готовой с радостью ухватиться за нее при первой же возможности. Может, я бы так и поступила. Пусть не мгновенно, но, может, я бы так и поступила через несколько секунд, говоря себе, что это начало тех отношений, которых я страстно желала.
Кто знает?
Прежде чем я договорилась сама с собой, Весло метнулась вперед и взяла предложенную руку, переплетя свои пальцы с пальцами мужчины. Ламинир посмотрел на меня, пожал плечами и сказал:
— Вот так‑то.

ЧУДОВИЩЕ

Мы вышли на центральную площадь, огромную, в несколько сот метров. И почти всю ее заполнял гигантский стеклянный кит высотой с небоскреб, стоявший на хвосте.
— Космический корабль, — сказал Джелка.
Я вздрогнула. Что это за космический корабль, выглядевший как кит? И это был кит‑убийца, иначе говоря, касатка.
В огромном раздутом теле, вне всякого сомнения, находились и жилые каюты, и двигатели, и прочее в том же духе, но все это было стеклянное, посверкивающее, словно множество призм.
И эта штука полетит? Как и настоящий кит, корабль имел обтекаемую форму. Тем не менее он разительно отличался от космических кораблей Технократии, которые представляли собой просто длинные цилиндры с «головой» «сперматозоида» впереди — огромной сферой, генерирующей вдоль корпуса поле «сперматозоида». У «кита» такая сфера отсутствовала, просто из морды торчало что‑то вроде стеклянного зонтика, как будто чудовище зажало его в зубах.
— Вы собираетесь лететь в этой штуковине?
— Это корабль, Фестина, — в голосе Ламинира отчетливо прозвучали враждебные нотки. — Какая разница, как он выглядит?
— Никакой, — ответила я. — И как он выберется отсюда?
— На крыше есть люк, — он бросил взгляд наверх и покачал головой. — Отсюда его не разглядишь. И снаружи тоже не видно. Просто целая секция горы открывается вверх.
— Ага, вверх, внутри «кита».
Мне хотелось, чтобы это прозвучало как легкое поддразнивание, однако Джелка воспринял мои слова иначе.
— Кроме этого «кита», нам больше не с чем было работать! — взорвался он. — Все, что осталось от мелаквинской космической программы, когда бы она ни существовала. В этом городе полно самых разных кораблей, каждый бездарнее предыдущего. Птицы, летучие мыши, насекомые… далее кролик! Такая несуразица здешних людей не волновала. Как и всякие банальности вроде аэродинамических качеств или необходимости достижения компромисса между весом и прочностью материала. Каждый корабль на девяносто девять процентов построил городской ИИ, используя технологию Лиги Наций. Нет, на самом деле ИИ не построил ни одного действующего космического корабля; но если тебе понадобится прочнейший и легчайший корпус, то с этим проблем нет! Ну, здешняя публика и построила «кита». Скорее всего, потому, что, с их точки зрения, это было романтично.
— Замечательный кит, — одобрительно заметила Весло. — Я видела изображения этих животных, но не знала, что они такие большие.
— Это корабль, только и всего. — Ламинир пожал плечами. — Единственный, способный вместить всех разведчиков, — он посмотрел на меня. — Здесь сейчас шестьдесят два разведчика, считая тебя.
— Шестьдесят два?
— И еще пять не‑разведчиков, — продолжал он, — отправленных сюда умирать. Чиновники Адмиралтейства, которых «эскортировали» разведчики, — два растратчика, два наркомана и педофил. Высший совет предпочел, чтобы они просто исчезли, вместо того чтобы затевать долгое, грязное, запутанное расследование. — Он бросил на меня сердитый взгляд. — Это ли не честь? Сопровождать сюда таких типов? Адмирал, которого доставили на Мелаквин мы с Уллис, был просто куском дерьма, он брал взятки с поставщиков за то, чтобы те могли продавать флоту дрянное снаряжение. Бог знает, сколько народу пострадало из‑за этого; адмирал, конечно, никогда не интересовался тем, какой вред причинил. И Совет обрек нас с Уллис на ту же судьбу, что и его! Я промолчала. Слова Джелки прозвучали словно хорошо заученная речь: боль так долго разъедала его изнутри, что он обрадовался возможности выплеснуть ее на нового слушателя. Мне было знакомо это чувство. С другой стороны, мне никогда не приходило в голову, что большинство разведчиков попали на Мелаквин, сопровождая настоящих преступников или прочих темных личностей. Почему‑то мне казалось, что все изгнанники вроде Чи — пусть не в себе, но без порочных наклонностей. Наивная! Все совсем не так просто.
— Что случилось с твоим адмиралом? — спросила я.
— «Таблетки молодости» закончились. Обычная судьба сосланных сюда мерзавцев — откидывают копыта — и все, проблема решена… если не считать разведчиков, которых засунули в ту же задницу.
— Это не задница! — не выдержала Весло. — Мелаквин — прекрасная планета!
— Конечно, — кивнул Джелка. — Все, что может пожелать человек. — Он искоса взглянул на меня. — Вот почему Совету удается выходить сухим из воды… почему Лига позволяет ему выходить сухим из воды. С их точки зрения, нет ничего плохого в том, чтобы посылать разведчиков на Мелаквин; разве существует в галактике планета, лучше приспособленная для жизни человека? Отправить нас сюда несравненно безопаснее, чем высадить для обследования какого‑нибудь ледяного или, наоборот, раскаленного, словно пекло, мира. Лига наверняка полагает, что, посылая нас сюда, Совет выказывает нам свое расположение. Неважно, что мы отрезаны от цивилизации и больше никогда не увидим своих родных и друзей…
— Твои друзья и родные, наверно, тоже очень глупые, — прервала его Весло. — Фестине уже наскучило слушать твои жалобы. Она хочет, чтобы ты поговорил о чем‑то другом.
Джелка рассмеялся, но отнюдь не весело.
— Извини, что наскучил тебе, Фестина. — Он перевел взгляд на Весло. — И о чем же, по‑твоему, Фестина хочет поговорить?
— О моей глупой сестре, Еэль.
— А что с ней такое? — спросил Джелка.
— Где она?
— Она твоя сестра. Если ты не знаешь, где она, откуда мне знать? — Не дав Веслу среагировать, Ламинир крепко сжал ее плечо. — Хватит болтовни. Судя по запаху, ужин готов, а я голоден.

ПЕРВЫЙ УЖИН

Следующие несколько часов протекали в обстановке утомительной кутерьмы.
Я встретилась с другими разведчиками — некоторых я знала, но многих высадили на Мелаквине задолго до того, как я стала служить на флоте.
Я позволила им рыться в своем рюкзаке: конфеты, к которым я так и не прикоснулась, музыкальные записи, прихваченные просто потому, что для них нашлось лишнее место, разрозненные детали оборудования, которые могли пригодиться в космическом корабле. Невозможно описать радость женщин, когда они обнаружили мою «аптечку» и в ней две дюжины прокладок.
Я рассказала свою историю: ту ее часть, которую не хотела утаивать. Я не вдавалась в подробности гибели Яруна; кроме того, их больше всего заинтересовал оставшийся снаружи «жаворонок». Группа из шести человек тут же отправилась к самолету на предмет того, нельзя ли позаимствовать из него какие‑нибудь детали.
Я разрывалась между желанием дистанцироваться от Весла и не выпускать ее из поля зрения. В этом городе она была единственной местной жительницей — если не считать спящих во множестве башен предков. Все остальные туземцы ушли отсюда раньше, из‑за возникших между ними и разведчиками вроде бы беспричинных ссор и разногласий. («Уверяю тебя, ничего интересного», — насмешливо фыркнула одна из женщин по имени Каллисто.)
Я расспрашивала о Чи и Сил. Никто из разведчиков не пробыл в городе так долго, чтобы застать их, но от стеклянных людей они слышали про двоих «уродов», улетевших в стеклянном «шмеле».
Наконец меня повели осматривать корабль. Как и говорил Валтон, он был близок к завершению, в особенности если на моем «жаворонке» окажутся недостающие части.
— Хотя вообще‑то, — заметила Каллисто, — он уже последние двадцать восемь лет близок к завершению.
Или последние четыре тысячи лет, — сдерживающим фактором являлось то, какой уровень безопасности считать приемлемым. Никто не сомневался, что корабль может благополучно взлететь. Однако далеко ли он улетит, вот в чем вопрос. За пределы атмосферы? Наверняка. Но достаточно ли углубится в космос, чтобы какое‑нибудь судно Лиги смогло подобрать его? Эти вопросы постоянно обсуждались.
И не только эти. Сколько еды и воздуха нужно взять с собой, чтобы добраться до ближайших торговых трасс? Сколько топлива? Никто толком не знал. Вот почему разведчики долгое время делали то, что могли: усовершенствование там, увеличение эффективности здесь. Однако такого мощного прорыва, чтобы можно было сказать: «Теперь у нас есть серьезный шанс сделать это», — долго не происходило.
Потом появился Джелка: изобретательный, злой, как черт. Как и другим разведчикам, ему был сделан, прибегая к терминологии Тобита, «намек», что вскоре его высадят на Мелаквине. Ламинир не стал тратить времени на раздумья или тщетную попытку мятежа. Вместо этого он предпринял конкретные, весьма неординарные действия. Если другие разведчики отреагировали на «намек», стараясь прихватить с собой побольше припасов и всяких милых пустячков, Джелка украл генератор поля «сперматозоида».
На каждом корабле есть два дополнительных генератора — на случай аварии. Они не так уж велики по сравнению с другим оборудованием корабля — черные ящики размером с гроб и весом двести килограммов каждый. Используя грузовой робот, Джелка тайно вынес генератор из инженерного отсека и поместил его на планетарный зонд. Конечно, при этом ему пришлось снять большую часть сенсорного оборудования зонда, чтобы освободить место для генератора; но он счел, что оно того стоит. Ему едва‑едва удалось закончить работу вовремя; почти сразу же после этого они с Уллис получили приказ сопровождать отправлявшегося на Мелаквин с «исследовательской миссией» адмирала‑взяточника.
Дальше довести дело до конца оказалось легче легкого: Джелка отправил зонд с генератором к другим зондам, тем, которые занимались первичным осмотром Мелаквина; и постарался, чтобы именно этот зонд осуществил мягкую посадку там, где позже можно будет его найти. Вскоре после высадки разведчики ознакомились с записью Чи о городе в горах, восстановили работоспособность зонда и отправили его в полет на юг, на дистанционном управлении. До города, однако, им с Уллис пришлось добираться пешком; но самое главное, когда это наконец произошло, генератор уже ждал их здесь.
Как говорится, пустячок, а приятно. Генератор поля «сперматозоида» означал полет со сверхсветовой скоростью; или, проще говоря, вместо пяти или десяти лет, вы добираетесь в пункт назначения за две недели. Проблема состояла в том, чтобы установить генератор на «кита»; однако при таком количестве разведчиков устроенный ими «мозговой штурм» принес свои плоды. У них был также ИИ наподобие того, что я встретила в городке Тобита: неиссякаемый источник инструментов и компонентов. Хотя время от времени он почему‑то решал, что какие‑то части оборудования разведчики должны изготовлять сами.
С тех пор как прибыл Джелка с генератором, прошло три года; теперь корабль был готов. Одни считали, что можно лететь хоть завтра. Другие настаивали, что надо в течение нескольких месяцев проводить тренировочные полеты и только потом отправляться в космос. И вот уже оба лагеря взывают ко мне как к беспристрастному судье: как к кому‑то, кто еще не охрип в спорах на тему «отправляться немедленно или подождать», уже на протяжении многих недель разгоравшихся во время каждой совместной трапезы. Прежде чем я успела сказать «хватит», вокруг меня выросла гора из результатов тестов, вычислений и диаграмм; с их помощью стороны отстаивали свою точку зрения…
Потом Уллис сказала:
— Она зоолог.
И спорщики мгновенно утратили ко мне интерес.

УЛЛИС

В отличие от Джелки, Уллис Наар приветствовала меня очень тепло, когда я наконец освободилась от «атаки» разведчиков: «Это Фестина Рамос, да, она одна из нас, хотя и выглядит великолепно». Она обняла меня, тут же узнала Весло и ее тоже прижала к груди.
Я рассказала ей про искусственную кожу. Ее слова: «Рада за тебя» прозвучали вполне искренно. Ее проблема по‑прежнему бросалась в глаза: хлоп, хлоп, хлоп веками каждую секунду, иногда так сильно, что все лицо подергивалось. Я почувствовала, что мне… жаль ее. Эдакая покровительственная жалость вроде «Ох, бедняжка!». Никогда прежде я не испытывала к другому разведчику снисходительных чувств.
Именно Уллис описала мне, как Джелка добыл генератор поля «сперматозоида»; пока она рассказывала, он молчал, словно речь шла о ком‑то другом. Позже, когда яркость огней в городе снизилась до уровня полусумрака, Наар сообщила, что это тоже работа Джелки. Вечному сверканию города он предпочитал привычный цикл «день — ночь», поэтому просто покопался в управлении городским хозяйством и кое‑что подправил. Может, именно эта перемена вынудила местных уйти. Люди, для которых фотосинтез — основа жизни, не могут по‑дружески относиться к чужеземцам, время от времени выключающим свет.
Даже наступление ночи не утихомирило разведчиков. Они истосковались по новостям из дома, по флотским сплетням, страстно желали узнать, что нового произошло в жизни друзей…
Наконец Уллис сказала:
— Хватит. Фестине нужно поспать, да и нам тоже.
Я не возражала. Пожелав всем доброй ночи, мы с моей бывшей однокурсницей пошли по молчаливому городу. Может, я и не торопилась бы уйти, если бы Весло и Джелка оставались вместе со всеми, но они покинули сборище еще раньше; Весло — потому что ей наскучили разговоры, а Ламинир — потому что она взяла его за руку и потянула прочь. Я не сумела разгадать выражение лица Джелки, когда он уходил вместе с ней: не счастливый, не печальный; не опасающийся оказаться наедине с ней, не жаждущий этого. Чего бы Весло ни добивалась от него, я сомневалась, что она это получит.
Уллис увела меня с центральной площади; мы прошли несколько кварталов и оказались у башни, где она занимала комнату на шестидесятом этаже. Сейчас в городе было темно — только горевшие тут и там огоньки указывали на дома, где поселились другие разведчики. Огни были разбросаны на значительном расстоянии друг от друга: люди, живущие в стеклянных домах, предпочитали не иметь близких соседей.
Я стояла на застекленном балконе, глядя на город. С высоты шестидесятого этажа открывался поразительный вид. Уллис подошла и встала рядом.
— Ну, чувствуй себя как дома. Буду рада, если ты останешься здесь. Снова вместе, как в Академии.
— Не хочу мешать тебе.
— Не беспокойся. Может, со временем я от тебя и устану, но сейчас я во власти ностальгии по прежним дням.
Повернувшись, она посмотрела на меня; за ее спиной в городе было черно, как в космосе.
— Я сожалею о смерти Яруна. Мне он нравился.
— Мне тоже.
Наар ждала. Я молчала.
— Я сожалею и о Джелке, — сказала она.
— В каком смысле?
— Что он стал таким мерзавцем. Я знаю, он нравился тебе.
— Это были просто школьные глупости, — пробормотала я.
— Ты тоже нравилась ему. Когда мы были на «Гиацинте», он рассказывал о тебе. Никогда не говорил этого прямо, но, думаю, сожалел… ну, в общем, что не разыскал тебя. Он не понимал, почему ты убежала с того второго свидания, и был слишком горд, чтобы гоняться за какой‑то первокурсницей. Ну, слишком горд, слишком застенчив, какая разница? Тестостерон, так или иначе. Но он думал о тебе потом.
Я пожала плечами:
— Это было так давно.
— Конечно, — она устремила на меня полный сочувствия взгляд. — Я видела, как изменилось твое лицо, когда он и Весло вместе ушли…
— С моим лицом все в порядке.
Уллис несколько раз мигнула — может, она делала это нарочно? — а потом продолжила:
— Трудность для Джелки всегда состояла в том, что он так близок к норме. Понимаешь? Стоило ему надеть парик, и он становился как все. Не надолго, может, часа на четыре, пока струпья не начинали кровоточить, но эти четыре часа были его. Он мог ходить где угодно, и никто на него не оглядывался. Мог назначать свидания обычным девушкам. Да, потом требовались недели, чтобы болячки зажили, но если он хотел иметь эти четыре часа, он их имел. И это немного сводило его с ума — как будто он не в одной лодке с нами. Джелка никогда не воспринимал себя как разведчика. Хотя, думаю, временами хотел этого. Может, если бы между вами все сложилось по‑другому… Но нет, он не мог связать свою жизнь с другим разведчиком.
— Может показаться, будто он высокомерный, — торопливо добавила Уллис, — но дело не в этом. По крайней мере, поначалу было не в этом. Он просто чувствовал себя не на месте. Вне любой категории. А потом, узнав, что его собираются высадить на Мелаквин — то есть обойтись как с любым разведчиком, он почувствовал себя несправедливо преданным. Вот почему у него хватило духа украсть генератор. Я никогда не расспрашивала о деталях похищения, но у меня есть подозрения, что он ранил или даже убил кого‑то. Ты же знаешь, в инженерном отсеке всегда кто‑нибудь находится. Они не позволили бы Джелке вынести такое важное оборудование. Точно не знаю… может, он выстрелил в них из этого своего усовершенствованного «станнера». Но он так страдал из‑за того, что Совет обращается с ним как с любым другим разведчиком… как с никчемным расходным материалом…
— Уллис, — перебила я ее, — а разве ты не страдаешь из‑за этого?
— Конечно. Но я разведчик, а Мелаквин — это просто место, где многие разведчики заканчивают свою жизнь. Как ни странно, я испытываю определенное удовлетворение. Я делала свое дело, осталась тем, кто я есть, и по этой причине чувствую себя теснейшим образом связанной с остальными разведчиками.
Мне хотелось поспорить с ней; но я не могла. Как бы ни возмущалась я Высшим советом, в глубине сознания какой‑то голос все время нашептывал: это нормально — быть сброшенной в мусоропровод под названием Мелаквин.
Жизнь разведчика имеет один достойный конец — «Ох, дерьмо». А Мелаквин к тому же был «Ох, дерьмо», на котором можно уцелеть.

ПЛОХИЕ ВРЕМЕНА

— Ну, — продолжала Уллис, — когда Джелка очнулся на Мелаквине… нет, не стану притворяться, будто знаю, о чем он думал. Мне ясно лишь, что мысли у него были черные. Он едва не убил Калоски — это тот адмирал, которого мы сопровождали. Я уговорила Ламинира уйти куда‑нибудь на несколько дней, успокоиться. А сама осталась с Калоски… просто смотрела, как он умирает. Это было ужасно.
— Да, — пробормотала я.
Она подождала, не скажу ли я еще что‑нибудь, но я молчала.
— К тому времени, когда я снова встретилась с Джелкой в назначенном месте, с ним уже были Еэль и Весло. Можешь представить себе, как меня это обеспокоило… не в том смысле, что меня волновала его личная жизнь, но две женщины, с разумом детей… — Наар покачала головой. — И вдобавок, они тогда еще не говорили на нашем языке. Я пыталась усовестить его, но он не слушал. Сказал, что осуществляет таким образом разведку. Я учила сестер английскому. Не вызывало сомнений, что они от него без ума. Он был первым не погруженным в дремоту мужчиной, которого они когда‑либо встречали. И до его появления они чувствовали такую скуку, такое одиночество, что были как глина в его руках.
— Надо же, Весло излагает эту историю иначе.
— Ясное дело. Когда мы были готовы отправиться на юг, я решила взять Еэль и Весло с собой… не потому, будто считала, что общество Джелки полезно для них, но если они хотели идти с нами, я не могла запретить им. Джелка предпочитал исчезнуть без единого слова… эгоистичный ублюдок. Ну, я поймала Еэль, объяснила ей, что происходит, и оставила наедине с Джелкой, чтобы они смогли все обсудить. Я хотела точно так же поступить и с Веслом, но не смогла найти ее; скорее всего, она, желая произвести на него впечатление, вырубала деревья. — Уллис мрачно покачала головой.
— И что произошло между Еэль и Джелкой? — спросила я.
— Не знаю. Я была на берегу. Джелка спустился вниз один и заявил, что ни Еэль, ни Весло с нами не идут. Дескать, они предпочитают остаться дома. Наверное, произошло что‑то еще; может, он накричал на Еэль, раз она позволила ему уйти. Ну, я решила, что женщинам будет лучше без него; и, может, надо уйти поскорее, пока они не передумали.
— Значит, Еэль не ушла с вами?
— Нет, — Уллис недоуменно посмотрела на меня. — Почему ты спрашиваешь?
— Весло сказала, что вы взяли ее с собой. Она убеждена, что вы ушли втроем.
Еэль… стеклянная женщина с разбитым сердцем… которую больше никто никогда не видел. Ох, дерьмо.

ЧАСТЬ XVI МАНИЯ

Я ПЫТАЮСЬ ПОМОЧЬ

На следующий день я предложила свою помощь в подготовке космического корабля. Однако для меня там работы практически не нашлось. Корабль был почти закончен, а то, что осталось, требовало «технического опыта»; что ни говори, ко мне это не относилось.
Куда я ни заходила, предлагая свою помощь, люди поддразнивали меня из‑за того, что я зоолог. В конце концов это начало требовать усилий с моей стороны — улыбаться в ответ на их шуточки. Я успокаивала себя тем, что старожилы часто поддразнивают вновь прибывших, причем из самых лучших побуждений; просто такая грубоватая форма приветствия. Вдобавок я действительно прибыла сюда, когда вся трудная работа была уже сделана.
— А‑а, любительница животных… Вовремя же ты появилась; как раз, чтобы разыгрывать из себя инспектора.
Они просто шутили; я изо всех сил старалась так к этому и относиться. Уговаривала себя, что за этими шутками не прячется обида на женщину, не выглядевшую как разведчик.
Во время еды я все время ощущала на себе их взгляды.
Три раза Уллис сказала мне:
— До чего же ты хорошо выглядишь, Фестина.
Один раз на протяжении этого дня я видела Джелку; он не произнес ни слова.
Чтобы как‑то убить время, я решила обустроить себе каюту внутри «кита»: притащила туда койку, привинтила ее к полу, переложила из рюкзака в шкафчик то, что не относилось к предметам первой необходимости. Все это делалось только ради видимости — я же не могла улететь с остальными. Если я попробую сбежать отсюда на этом корабле, Лига заставит мое сердце остановиться — именно так они ограничивают возможность проникновения в космос неразумных существ. Они могут даже наказать других разведчиков за помощь мне. С другой стороны, сейчас следовало вести себя естественно, иначе люди могли начать задавать вопросы.
Во всех случаях еще одна обустроенная каюта никому не помешает: на «ките» места хватало с избытком. По словам Уллис, система жизнеобеспечения рассчитана на двести человек, а возможности пищевых синтезаторов еще больше. Никто не знал, зачем ранние поселенцы на Мелаквине построили такой огромный корабль. Может, хотели покинуть планету все вместе… Вернуться на Землю? Или мечтали об увеселительных прогулках в космосе: скажем, облететь луну, полюбоваться на нее и вернуться обратно?
Где‑то к середине дня ощущение моей чужеродности здесь породило чувство жалости к себе и раздражение из‑за этой слабости. Чтобы никто не заметил моей хандры, я выскользнула из корабля и направилась в город, но едва дошла до того места, где мы впервые встретили Джелку, как наткнулась на Весло.
Она сидела на пороге стеклянного дома, обхватив руками согнутые ноги и уткнув лицо в колени. На стеклянном лице высыхали следы слез.
Я села рядом и обняла ее за плечи. Некоторое время ни одна из нас не произносила ни слова. Потом она прошептала:
— Мне очень грустно, Фестина.
— Знаю.
— Это плохо — быть такой грустной.
— Конечно.
— Все идет не так, как следует.
— Мне очень жаль.
Она прислонилась ко мне, прижавшись щекой к моей груди. Прямо сквозь прозрачную голову я видела бегущие по ее лицу ручейки слез.
— Еэль здесь нет.
— Да, я слышала об этом.
— И Джелке на все наплевать — на Еэль, на меня, вообще на все.
Наклонившись, я коснулась губами твердых стеклянных волос у нее на затылке.
— Джелка — полное дерьмо, верно?
— Самое настоящее дерьмо, — согласилась она. — Проклятый дерьмовый Джелка.
— Ну и черт с ним.
— Пусть катится в ад — там, где пламя и все остальное. — Она протянула руку, похлопала меня по колену и негромко добавила: — Хотелось бы мне разбить ему нос.
— Вот как?
— Тогда, наверно, ему тоже стало бы плохо.
— Верно, — согласилась я. — Однако цивилизованные люди вроде нас не дерутся.
— А что мы делаем?
«Предаемся грустным размышлениям, копаемся в себе и страдаем», — подумала я, но вслух ответила:
— В виде утешения позволяем себе маленькие удовольствия. Съесть что‑нибудь вкусное, купить то, что нравится, отложить в сторону дела… — Она непонимающе смотрела на меня. — Ладно. Может, для тебя все это и не подходит. Есть место, куда ты хотела бы пойти? Есть что‑то, что ты хотела бы сделать?
— Можно было бы посетить предков, — с внезапно вспыхнувшим интересом ответила она. — Они живут за соседней дверью.
— И ты хочешь посетить… — я оборвала себя, едва не назвав предков «полутрупами».
— В их доме так хорошо, — сказала Весло. — Тепло и приятно.
— А‑а‑а… — теперь я поняла. — Но ты понимаешь, что мне нельзя туда идти?
Ее лицо вытянулось.
— Может, тогда…
— Нет, ты иди. Если тебе этого хочется. Я подожду снаружи.
— Не уйдешь?
— Обещаю.
Мы встали и рука об руку зашагали к соседнему зданию — огромной башне, выше даже шестидесятиэтажного дома, где жила Уллис. В отличие от других городских строений, в этой башне стеклянные стены обладали той особенностью, что сквозь них нельзя было ничего разглядеть; их нарочно сделали непрозрачными, чтобы предотвратить утечку радиации изнутри.
— Я не задержусь, — пообещала Весло.
— Не торопись, — сказала я ей вслед.
Казалось, ее так и тянет в башню; мне не хотелось, чтобы она из‑за меня лишала себя хотя бы части удовольствия. Это, наверно, что‑то вроде сауны — жарко, пар, возможность полежать, расслабившись…
Весло выскочила из двери спустя всего несколько секунд после того, как вошла.
— Есть проблема, Фестина. Предки очень расстроены.
— Из‑за тебя?
— Нет. Из‑за вас. Пошли со мной.

РАЗГОВОР С ПРЕДКАМИ

Понадобилось некоторое время, прежде чем Весло поняла, что пребывание в башне повредит мне. Уверена, в глубине души она не поверила в это, однако, пусть и неохотно, согласилась выступить в роли посредника, передавая мои слова предкам, а их мне.
Я: Почему предки расстроены?
(Пауза, пока Весло проникла в здание, повторила мой вопрос и получила ответ.)
Весло: Потому что их беспокоит какой‑то проклятый разведчик.
Я: Как он их беспокоит?
(Пауза.)
Весло: Ходит среди них. Растаскивает в стороны. Складывает грудами у стен.
Я: Сознательно пытается причинить им вред?
(Пауза.)
Весло: Не думаю, хотя некоторые предки делают вид, будто всерьез пострадали. Они такие глупые. По‑моему, разведчик просто убирал их с дороги. Сейчас там прямо по центру зала идет широкая тропа.
Я: Куда она ведет?
(Пауза.)
Весло: Я дошла по ней до центрального лифта.
Я: Значит, этот разведчик для чего‑то использовал лифт. (Пауза; я размышляю.) Как разведчик выглядит?
(Пауза.)
Весло: Они говорят, что проклятый разведчик весь такой блестящий.
Я: Так я и думала. Поищи внутри, Весло… недалеко от двери, но, наверно, не на виду. Посмотри, может, найдешь блестящий костюм.
(Пауза. Весло возвратилась со свертком серебристой ткани в руках.)
Весло: Как ты догадалась? Что это такое?
Я: Костюм для защиты от излучения.
Я даже не заикнулась о том, что блестящая ткань выглядела в точности как материал, из которого была сделана серебристая рубашка Джелки.

В БАШНЕ

Костюм висел на мне мешком, явно рассчитанный на кого‑то повыше, вроде Джелки. К поясу была прикреплена кобура. Пустая, но по размеру в точности как его «станнер».
В отличие от других костюмов для защиты от излучения, которые мне приходилось носить, этот оказался очень легким — никакой тяжелой подкладки из свинца или трансурановых элементов. Тем не менее я ни на миг не усомнилась в том, что он достаточно эффективный. Джелка наверняка уговорил местный ИИ соорудить для себя этот костюм; а детище Лиги Наций никогда не подвергнет опасности чью‑то жизнь и, следовательно, в принципе не может создать неадекватное защитное снаряжение. Самое веское доказательство этого — то, что Джелка все еще жив; раз он мог расхаживать внутри башни без вреда для себя, значит, и я смогу.
Радиационных ожогов можно было не опасаться, но вот зрение… Костюм не имел защитного щитка, капюшон целиком закрывал голову и лицо. Сквозь полупрозрачную ткань я могла видеть на расстоянии трех шагов и только по прямой. Придется передвигаться очень осторожно и надеяться, что никто не бросится на меня сбоку.
Из предосторожности я в последний раз проверила застежки костюма и вошла в башню. Предков действительно сдвинули в стороны, чтобы расчистить путь внутрь здания, — не то что я видела в городе Весла, где они лежали ровными рядами. Здесь тела были свалены друг на друга, конечности свешивались, касаясь лиц тех, кто лежал ниже.
— Это очень грубо — так обращаться с предками, — прошептала Весло.
Я вспомнила, как у себя дома она в раздражении запросто пнула предка ногой… но, может быть, существуют одни правила, как обращаться с предками, приходящимися тебе родственниками, и совсем другие, если речь идет о посторонних.
— Спроси, — сказала я, — как давно их так положили.
Она произнесла несколько слов на своем языке, отчетливо и громко, как если бы у предков были проблемы со слухом. В ответ со стороны груды тел донесся еле слышный шепот.
— Они говорят, давно, — перевела она. — Но не знают, как давно. Мозги у них слишком устали, чтобы судить о таких вещах.
Давно… И никто из них не предпринял ни малейших усилий, чтобы вернуться в прежнее положение. И Джелка тоже не перенес их обратно. «Топорная работа, — подумала я. — Добросовестный разведчик постарался бы скрыть свои следы».
— Скажи им, что мы вскоре перенесем их обратно, — велела я Веслу. — Сначала я хочу посмотреть, что Джелка затащил наверх.
Пока Весло повторяла мои слова, я медленно пошла по расчищенному пути, жалея, что сквозь ткань костюма так плохо видно. Стеклянные тела были почти неразличимы; я боялась, как бы не наступить на одно из них. Наверно, именно поэтому Джелка не вернул тела на место. Он еще не закончил свои дела в башне и не хотел спотыкаться о них.
Тропа вела меня из одной комнаты в другую — всего оказалось три комнаты с грудами тел — пока я не уткнулась в единственный лифт в центральной части башни. Дверь была открыта; я зашла внутрь и остановилась, поджидая Весло.
— На какой этаж поднимемся? — спросила она.
— Сначала на самый верх, а потом постепенно вниз.
Чем бы Джелка тут ни занимался, он, похоже, держал это в секрете от остальных разведчиков. А раз так, нижние этажи его не устраивали — слишком велик риск, что, проходя мимо, кто‑нибудь может услышать издаваемый им шум. В городе было тихо, как в могиле, и все эти бесчисленные стеклянные поверхности создавали громкое эхо; даже тихий звук был слышен издалека.
Лифт закрылся, мы заскользили вверх — медленно, как будто у того, кто поднимался в этом здании, не было причин торопиться. Люди приходили сюда умирать — может, не в буквальном смысле слова, но это уже формальность. Тот, кто поднимался, больше почти никогда не опускался.
«Какая жизнерадостная мысль, Фестина». Чтобы не думать о похоронном темпе скольжения лифта, я сказала Веслу:
— Ты видишь лучше меня. Осмотри, пожалуйста, пол, вдруг заметишь какие‑нибудь отметины.
— Что за отметины?
— Любые. Расчищенный Джелкой путь очень широк — больше, чем нужно просто для ходьбы. Значит, он таскал какое‑то оборудование. Может, тяжелое.
— Разведчики не настолько сильны, чтобы таскать тяжелые вещи, — самодовольно заметила Весло.
— Однако разведчики могут добиться, чтобы местный ИИ построил робота, который сделает это за них. Я видела около корабля несколько самодвижущихся тележек. Просто посмотри, ладно?
Весло опустилась на четвереньки и принялась ползать вокруг, легко водя кончиками пальцев по полу.
— Кое‑какие выбоины есть, — сообщила она. — Не очень глубокие.
— Округлые или с острыми краями?
— Округлые.
«Колеса», — подумала я. Это мало о чем говорило; одно ясно, выбоины появились недавно. Как и все другие городские механизмы, лифт регулярно подвергался осмотру и восстановлению; так действовала автоматическая ремонтная система. При этом даже мелкие повреждения заделывались — в противном случае, именно с них могла начаться коррозия.
— Все ясно, — сказала я. — Джелка что‑то привозил сюда. Вопрос лишь в том, что именно.

ВТОРОЙ ЗАПАСНОЙ

Ответ оказался таков: генератор поля «сперматозоида». Мы нашли его на верхнем этаже придвинутым к стене. Я узнала его еще издалека, даже при всех своих трудностях со зрением: черная коробка, размером и формой напоминающая гроб.
— Вот дерьмо.
Это, без сомнения, второй генератор. Первый по‑прежнему на корабле — я видела его всего несколько часов назад. Каллисто как раз проверяла его, испуская короткую нить «сперматозоида».
Зачем Джелке понадобился второй генератор?
Насчет того, откуда появилась машина, у меня не было никаких сомнений; это — второй запасной генератор с «Гиацинта». Видимо, Ламинир стащил из инженерного отсека оба генератора, установил их на разных зондах и послал к Мелаквину. Уллис говорила, что с помощью дистанционного управления Джелка отправил один такой зонд на юг. Значит, то же самое он проделал и со вторым, выбрав время, когда Уллис была чем‑то занята или спала. Позже он нашел первый генератор и сообщил о нем разведчикам… но второй придержал для себя, доставив его в город «ночью», когда все спали.
Однако зачем ему второй генератор? Украсть один — и то достаточно скверно, но два… На корабле не осталось ни одного резервного на случай аварии. Конечно, разъяренный человек способен на самые неожиданные поступки; может, Джелке понравилась идея, что в случае аварии корабль будет болтаться в космосе, дожидаясь, пока кто‑нибудь не отзовется на его просьбу о помощи. Но если таков был ход его мыслей, зачем он спрятал этот генератор здесь? Почему не погрузил его на «кита» — как страховку на тот случай, если первый выйдет из строя?
Нет. В отношении этого второго генератора у Джелки были другие планы. Но какие?
Стесненная своей ограниченной способностью видеть, я тем не менее осмотрела черный «гроб». На нем был смонтирован еще один аппарат: стеклянная коробка высотой по пояс, с панелями наверху.
— Фотоколлектор, — удивилась я. — Все любопытнее и любопытнее.
— Что такое фотоколлектор? — спросила Весло.
— Эти панели впитывают свет и другое излучение… энергия немаленькая, должно быть, учитывая, сколько ее вырабатывает это здание. Из панелей, надо полагать, энергия поступает в батарею внутри ящика, а батарея питает генератор; но черт меня побери, если я понимаю, зачем. Какой смысл генерировать поле «сперматозоида» на планете?
— Насчет спермы Джелка ужасно глупый, — ответила Весло.
Хорошо, что сквозь мой костюм она не видела, какой взгляд я на нее бросила.

НЕСБЫТОЧНЫЕ НАДЕЖДЫ

Спустя несколько минут мы вернулись на улицу. Весло положила костюм на место, и моя кожа радовалась возможности снова дышать: носить этот костюм — все равно что с ног до головы закутаться в пластик.
Я решила, что пока не стоит разбирать завалы из предков, Весло заверила меня, что света и воздуха им хватает. Если мы разложим их по местам, Джелка поймет, что обнаружен… а мне не хотелось, чтобы это произошло, пока я не буду готова встретиться с ним лицом к лицу. Сначала нужно поговорить с Уллис. Может, и другим разведчикам следует рассказать… или нет.
Вдруг у Джелки есть разумное объяснение всему этому?
Знаю, это было глупо. Сколько еще мне требовалось доказательств того, что он деградировал, превратившись в эгоистичного ублюдка? Заигрывать с Еэль и Веслом, потом так бессердечно бросить их… спрятать генератор от своих товарищей… оказать мне такой холодный прием…
И тем не менее с тех пор, как Весло впервые сказала, что он здесь, я все время грезила о нем. Думала о нем. Воображала нас вместе. Еще на «Палисандре» воспоминание о нем то и дело вспыхивало в сознании, особенно когда я лежала рядом с каким‑нибудь храпящим космонавтом, допущенным ко мне в постель только потому, что отчаяние становилось непереносимым.
Я питала надежды, именно так. Я обманывала себя, и этот обман был настолько очевиден, что я не верила в него, хотя и страстно желала верить. Мне хотелось иметь что‑то с кем‑то, где‑нибудь, когда‑нибудь. Кого еще я могла вообразить рядом с собой, кроме Ламинира Джелки?
Пока мы молча шли по улице, я задавалась вопросом, мучают ли Весло те же самые чувства, обманывает ли она себя, питая несбыточные надежды только потому, что альтернатива им — отчаяние.

ТРАНСПОРТНЫЕ ТУННЕЛИ

Мы нашли Уллис в ее каюте на «ките». Она подключилась к корабельной системе и настолько погрузилась в программирование, что не сразу заметила нас.
— У Джелки есть второй генератор поля, — сказала я. — Ты знаешь об этом?
Не говоря ни слова, она несколько минут мигала, а потом покачала головой.
Я рассказала ей о своей находке. Никаких объяснений она предложить не могла.
— Генерировать «хвост» «сперматозоида» на Мелаквине… В этом нет никакого смысла. — Наар пожала плечами. — Даже если он хочет создать транспортный туннель… Нет. Чушь какая‑то.
— Что такое транспортный туннель? — спросила Весло.
— Способ быстро переправлять вещи с одного места в другое, — ответила я. — «Хвост» представляет собой гиперпространственную трубу… как бы выпадающую из нашей нормальной вселенной. Там действуют совершенно другие физические законы. Если с одного конца туннеля сунуть в него руку, она тут же появится с другого конца, пусть даже между этими концами пролегают тысячи километров. Если один конец заякорить на Мелаквине, а второй, скажем, на луне, можно просунуть в туннель руку, набрать горстку лунной пыли и принести ее сюда… ну, как сквозь открытое окно.
— Я не стала бы протягивать руку сквозь это окно, — заметила Уллис. — Если здесь нормальное давление воздуха, а на луне вакуум, то тебя с огромной скоростью выбросит прямо туда.
— Если нужно перейти с корабля на корабль, мы снижаем давление на корабле‑получателе, и корабль‑отправитель выстреливает нами, — продолжала я свои объяснения Веслу. — Если же мы хотим перейти с корабля на планету, то повышаем давление на корабле, и оно выталкивает нас вниз…
— Очень скучно, — прервала меня Весло.
— И не относится к делу, — уточнила Наар. — Если Джелка хочет использовать «хвост», ему нужно заякорить дальний конец.
— У нас у всех есть якоря, — напомнила я ей. Команда разведчиков обязательно должна иметь якоря, чтобы притянуть к себе «хвост», когда придет время возвращаться на корабль. Он достаточно маленький, чтобы его можно было зажать в ладони, и хранится в притороченном к поясу защитного костюма мешочке.
— Ну, конечно, у Джелки тоже есть якорь. И что?
— Он доставил генератор сюда с помощью зонда с дистанционным управлением. Если у зонда еще осталось топливо, Джелка может укрепить на нем якорь и послать зонд подальше от Мелаквина.
— Да, он может открыть транспортный туннель отсюда в какое‑нибудь другое место, но какой в этом смысл? Зачем Джелке уходить куда‑то, когда мы вот‑вот улетим домой?
— Если только он не собирается улетать домой, — выпалила я, сама не понимая, что говорю.
— Не сходи с ума, Фестина. Мы все хотим убраться отсюда. Джелка, может, и дерьмо, но нет причины, по которой он не…
— Дерьмо! — воскликнула я, наконец‑то сложив два и два. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо!
— Что? — Уллис недоуменно смотрела на меня, как всегда моргая.
— Это она так молится, — пояснила ей Весло.
— Весло, — сказала я, — оставайся здесь, а мне необходимо поговорить с Джелкой. Если меня долго не будет, расскажи все остальным. И любой ценой не пускайте Джелку на космический корабль!
— Что ты имеешь в виду? — озадаченно спросила Уллис.
Я бросила напряженный взгляд на Весло, схватила листок бумаги из тех, что лежали перед Уллис на рабочем столе, и нацарапала несколько слов.
Прочтя их, Нарр открыла рот.
— Что там написано? — потребовала объяснений Весло.
Не отвечая, я выскочила за дверь.

ЗА ГОРОДОМ

Никто из работающих на корабле не знал, где Джелка. Кто‑то высказал мысль, что он, может быть, помогает разбирать «жаворонка».
Я рысью припустила к лифту; звук шагов гулким эхом разносился по улицам. Добежав до жилья Джелки — именно там я недавно нашла плачущую Весло, — я остановилась, чтобы посмотреть, не дома ли он. Нет; но в его комнате обнаружилась разная одежда из той же серебристой ткани, из которой был изготовлен костюм для защиты от радиации: рубашки, штаны, даже носки и перчатки. Может, он сначала собирал защитную одежду по частям и только потом изготовил цельный костюм; или надевал эти вещи под костюм как второй слой защиты. «Уличная одежда», сделанная из того же самого материала, как минимум защищала от радиации, пока внутри башни он натягивал костюм.
Искушение обыскать комнату Джелки было велико — и, в случае необходимости, разнести все в клочья, — но я сомневалась, что найду что‑нибудь. Гораздо важнее было встретиться с ним. «И дать ему еще один, последний шанс», — произнес голос у меня в голове. Как будто оставалась хоть какая‑то надежда, что он сумеет оправдать свое поведение!
Выскочив из лифта, я встретила Валтона и его приятеля Ателрода. Они тащили стеклянные ящики со всякими деталями, снятыми, по‑видимому, с «жаворонка».
— Опоздала! — жизнерадостно заявил Валтон, увидев меня. — Мы уже все сделали.
— Там не так уж много деталей, которые могут пригодиться, — сообщил Ателрод. — Хотя есть кое‑какие интересные идеи…
— Вы не видели Джелку? — перебила я его.
— Часа два назад он прошел мимо самолета, — ответил Ателрод.
— А обратно? Он проходил обратно?
— Нет. — Валтон покачал головой. — Я попросил его посмотреть мое метеорологическое оборудование — что‑то оно барахлит последнее время. Он силен в таких вещах.
— Значит, он сейчас на твоей метеостанции? — уточнила я. Валтон кивнул. — Как туда добраться?
Едва выслушав ответ, я помчалась в указанном направлении.
Валтон и Ателрод проводили меня недоуменными взглядами.

ПРИБЛИЖАЮТСЯ ХОЛОДА

Солнце уже утонуло за дальним, западным пиком, однако небо по‑прежнему сияло холодной синевой. Я торопливо поднималась по петлявшей лесной тропе к метеостанции. Пахло влажными соснами и надвигающейся зимой.
Джелка сидел на скале, глядя на реку. Течение было быстрое; река мчалась по своему каменистому ложу на расстоянии нескольких десятков метров внизу, и все равно я слышала ее глухой рокот. Холодный звук. Холодный мир вокруг. За нашими спинами деревья, чувствуя приближение зимы, замерли, углубившись в собственные мысли. И повсюду камни — под Джелкой, под моими ногами, под снежными шапками гор — утратили свой темный цвет, стали блекло‑серыми от разочарования.
Услышав мои шаги, он обернулся, но ничего не сказал. За его спиной, ловя ветер, вяло вращался анемометр . Я хотела, чтобы Ламинир первым начал разговор.
— Уллис говорит, это искусственная кожа, — наконец прервал он молчание.
— Да.
— То есть просто повязка.
— Да.
Он несколько секунд разглядывал мою щеку.
— Значит, тебе это удалось.
— Что удалось?
— Получить статус нормального человека.
— Не глупи.
Опять молчание. Он отвел взгляд в сторону и снова заговорил:
— Знаешь, что странно? Думая о тебе, я всегда представлял тебя именно такой. Без родимого пятна. Оно как бы выпадало из моего ментального образа тебя; вроде как я его просто не замечал. Однако это не так. Увидев тебя вчера, я понял — ты выглядишь как одна из них. Я имею в виду тех ублюдков, которые сослали нас сюда. Такое чувство, будто они еще что‑то у меня отняли.
«Он думал обо мне». Мне хотелось задать ему сотню вопросов о том, что именно он думал, когда это происходило, как…
Нет. С ним надо быть настороже. По крайней мере, сейчас.
И скорее всего, всегда.
— Какой же я дурак! Какое мне дело до того, что ты такая красивая?
Красивая. Он считает, что я красивая.
— Джелка, ты убил Еэль?
Последовала пауза. Потом он кивнул.

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

— Это был несчастный случай.
Я села на скалу, на расстоянии всего вытянутой руки от него. Камень подо мной был холодный… очень холодный, хотя солнце целый день нагревало его.
— Несчастный случай, — повторил Джелка. — С самого начала все было ошибкой. — Он взглянул на меня. — Ты, наверно, думаешь, что я дерьмо. Нет смысла оправдываться. Когда я встретил Еэль и Весло, у меня было одно желание — дать выход накопившемуся внутри, всем своим чувствам по поводу того, что меня вышвырнули сюда с этим засранцем Калоски… Ну, тут эти стекляшки и подвернулись. Черт, меня просто бесило, как безупречно они выглядят! Искусственные люди… такие же искусственные, как те, что заправляют и на флоте, и где угодно. Ну, я и…
Он замолчал, и я закончила предложение за него:
— Ты изнасиловал или совратил их.
Он пожал плечами:
— Я изнасиловал или совратил их. Даже не знаю, что правильнее. Они не отбивались, но, с другой стороны, и не понимали, что происходит. Первый раз в этом участвовали они обе, потому что я не смог остановить себя. Ну, потому что я не потрудился остановить себя. Не видел причины, почему из‑за этого стоило беспокоиться.
— Разве сами по себе Еэль и Весло — недостаточно веская причина?
— Это ты так думаешь. Однако соль в том, что они не настоящие женщины. Они вообще не люди, просто стеклянные модели людей… какими, по мнению Лиги Наций, должны быть человеческие существа. Прекрасный тупик — как и подавляющая часть людей в Технократии.
— Знаешь, что я когда‑то думал? — продолжал Джелка. — Что весь корпус разведчиков был задуман как способ создания настоящих людей. Все остальные изнежены, испорчены, и только мы настоящие. Адмиралтейство не позволяет докторам решать наши проблемы, потому что хочет, чтобы мы развили силу характера; им требуется небольшая группа людей, которым приходится зарабатывать себе уважение, но в результате мы обретаем глубину. Потом в один прекрасный день некто похлопает тебя по плечу и скажет: «Мои поздравления. Ты справился, усвоил тягостные уроки жизни. Теперь мы вылечим тебе кожу на голове — для нас, знаешь ли, это пара пустяков, — и ты станешь уважаемым человеком. Ты заслужил это». Понимаешь? Я воображал, будто все именно так и запланировано. Что все наши страдания имеют смысл, и в конце мы будем вознаграждены. И уж никак не выброшены на планету, где обитают эти пустые куклы, с которых и взять‑то нечего.
— Ты недооцениваешь жителей Мелаквина, — возразила я. — Может, они и отличаются от людей, но…
— Брось, — прервал меня Ламинир. — Я наизусть знаю все эти аргументы. Но ты права, мне не следовало так с ними обходиться, Еэль и Весло заслуживают лучшего. Увы, чего нет, того нет. При одном взгляде на них я сразу же вспоминал тех пустопорожних «прекрасных людей», которые превратили флот в ад. Поэтому я трахал их, трахал и трахал, пока меня не стало тошнить от одного их вида.
— И тогда ты убил Еэль.
— Это Уллис виновата, — ответил он. — Если бы она дала мне уйти без шума… Нет, она нашла Еэль и заставила меня объясняться с ней. Я пытался рассуждать и вести себя логично, правда, пытался. Сказал Еэль, что мы с Уллис должны найти других разведчиков; предупредил, что они с Веслом будут чувствовать себя некомфортно, если пойдут с нами. Еэль не слушала, у нее же был разум младенца. Она не хотела оставаться, и все. В конце концов, у меня не было другого выбора, кроме…
Джелка замолчал, и я закончила за него:
— Ты застрелил ее. Хотя по регламенту ты должен был носить на корабле стандартный «станнер», ты увеличил его мощность, как только узнал, что тебя высадят на Мелаквине.
— Это правда, — кивнул он, соглашаясь. — Все знают, что наши «станнеры» маломощные…
— Маломощные, потому что иначе превращаются в смертоносное оружие! — взорвалась я. — Могу представить себе, какое воздействие звуковой удар высокой интенсивности может оказать на стеклянную женщину!
— Думаешь, она разлетелась на осколки, словно хрусталь? — Джелка усмехнулся. — Ничего столь драматического. На самом деле эти люди не стеклянные; ты ведь и сама понимаешь это. Долгое время Еэль продолжала держаться на ногах. Я стрелял, стрелял, а она не падала. Я даже засомневался, что «станнер» может причинить ей вред; она была такая прочная, что даже от удара кузнечным молотом не осталось бы вмятины. Однако что‑то внутри ее тела оказалось уязвимо для акустического удара. Что‑то, по‑видимому… треснуло. Может, мозг — или сердце, не знаю. Но, упав, она была уже мертва. — Он покачал головой, словно это осталось для него неразрешенной загадкой. — Ну, я оттащил ее в лес и забросал листьями.
— Теперь ты убийца, — сказала я. — Опасное неразумное существо.
— Может быть, — не слишком убежденно ответил он. — Но это был просто несчастный случай. По‑моему, я имею полное право улететь вместе с остальными. Я не хотел убивать ее. И если я не улечу на корабле, то застряну на Мелаквине. Точно какой‑нибудь преступник или прочий сброд из тех, кого сюда ссылали…
— Я тоже не могу улететь. Я тоже убийца.
И я рассказала ему все.

ПРИЗНАНИЕ

Я призналась, потому что меня давно распирало от желания поделиться с кем‑нибудь. Призналась, потому что это был Джелка. Призналась, потому что мы оба не заслуживали прощения.
Он убил разумную женщину по той единственной причине, что ее существование причиняло ему неудобства. Пусть никто не думает, будто я поверила оправданиям Ламинира. Он использовал ее на протяжении полугода, не заботясь о том, к каким последствиям это приведет, и потом не пожелал расхлебывать эту кашу. Он стрелял, стрелял, стрелял, пока что‑то жизненно важное в ее стеклянном теле не треснуло.
Джелка был убийцей, и я тоже. Я зарезала своего партнера, и теперь его тело гниет в дупле. Это — факт, и нечего кивать на намерения.
Все это я изложила Джелке без подробностей, но не упустив из вида ничего важного. Ни он, ни я не можем покинуть планету. Я не представляла — каково это будет, остаться здесь с ним, но мы были обязаны поступить так, чтобы не ставить под удар других.
Когда я закончила — рассказала ему, как разрезала Яруну горло скальпелем, заливая его кровью себе руки… когда напомнила Джелке, что законы Лиги Наций более неотвратимы, чем закон энтропии, — выслушав меня, он расхохотался.
Расхохотался!
— Вот это убийство так убийство, черт меня подери! — отсмеявшись, сказал он. Я утратила дар речи. — Думаешь, из‑за этого Лига запретит тебе выходить в космос? Как, по‑твоему, врача, потерявшего больного, тоже объявляют убийцей? Очнись, Фестина! Ты пыталась помочь, но не сумела, только и всего.
— Он был бы жив сейчас! Если бы я оставила его в покое, он был бы жив. Я была слишком самонадеянна и, ничего уже толком не видя, все равно попыталась сделать срочную операцию. Это я убила его!
— Фактически да, — согласился Джелка. — И ты решила, что заслуживаешь наказания. Убедила себя, что Лига будет рассматривать тебя как неразумное существо, что ты заслуживаешь изгнания. Но это в тебе просто говорит чувство вины, а не здравый смысл. Ты была уверена, что своими действиями спасаешь Яруну жизнь. Это в высшей степени разумно, Фестина… и с твоей стороны будет величайшей глупостью остаться на Мелаквине и погибнуть здесь.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего, — он поглядел прямо мне в глаза. — Только то, что глупо провести остаток своих дней в этой дыре.
Наши взгляды встретились. В первый раз он смотрел на меня, а не на мою щеку. Я знала — это означает, что он лжет. Некоторым людям такое свойственно — скрывать свою уклончивость за показной честностью.
— Что ты затеваешь, Джелка? — спросила я.
— Ничего, — повторил он, продолжая глядеть мне в глаза.
— Убийца я или нет, — медленно проговорила я, — однако не уверена, что хочу покинуть Мелаквин. Здесь так хорошо. Так спокойно.
— Стагнация, — фыркнул он. — Коматозное состояние.
— Если я вернусь, то снова стану разведчиком, — говоря, я внимательно наблюдала за выражением его лица. — Мне назначат другого напарника… как я смогу жить дальше? И будут посылать с одной планеты на другую, пока я не уйду в «Ох, дерьмо». Мелаквин сулит лучшую жизнь.
— Я бы не советовал, — ровным тоном произнес он.
Почему? Это имеет какое‑то отношение ко второму генератору. Что у Джелки на уме? Что‑то, в результате чего оставаться на Мелаквине опасно…
— Ты хочешь сделать что‑то с планетой, верно? Что‑то, что лишит Совет возможности и дальше использовать планету как место изгнания.
— Как, интересно, я могу причинить вред целой планете?
— Не знаю, — ответила я, — но думаю, я права. Ты сказал себе: Лига позволяет Совету ссылать сюда людей, потому что во всей галактике не найти места, где у нас был бы такой же шанс уцелеть. Однако предположим, Мелаквин — больше не рай. Предположим, здесь становится смертельно опасно. Тогда Совет не сможет отправлять сюда — это станет настоящим убийством. Лига не допустит… и ты получишь право сказать, что победил Совет его же оружием.
— Это было бы неплохо, — признал он. — Это была бы настоящая месть, — он почти прорычал последнее слово. — Однако нелепо даже мечтать о таком. Приложив неимоверные усилия, я смог бы отравить часть суши… но сколько? Несколько сотен квадратных километров, даже потрать я всю свою жизнь на разбрасывание радиоактивных отходов. Это едва ли причинит вред планете в целом… Что, по‑твоему, я в состоянии сделать, Фестина? Каковы мои гнусные цели?
Он снова играл в какую‑то игру, поддразнивая меня. Может, хотел придать разговору несерьезный характер; а может, при виде моего лишенного изъяна лица забыл, что у меня по‑прежнему мозги разведчика.
Ладно, думай, Фестина: у Джелки есть генератор, и он может создать гиперпространственный туннель; на корабль внутри этого туннеля не распространяются ограничения теории относительности. Туннель также молено использовать для мгновенной транспортировки — как я объясняла Веслу.
Внезапно я вспомнила слова Уллис. Если с одной стороны — поверхность планеты, а с другой — космический вакуум…
…из‑за разницы давления все, что есть на поверхности, улетит в туннель.
Вся проклятая атмосфера.
Насколько большой «хвост» может создать один генератор? Километр в диаметре… может, больше. С одним концом, закрепленным на уровне земли, и с другим, болтающимся в космосе, «хвост» превратится в огромный пожарный рукав, выкачивающий воздух в пустоту.
Первый результат не заставит себя долго ждать: невероятной силы ураган, какого эта планета никогда не знала, — до тех пор, пока воздуха не останется совсем немного.
— Сколько времени уйдет на то, — спросила я, — чтобы через «хвост» выкачать с Мелаквина весь воздух?
Джелка выглядел удивленным, очень удивленным.
— Восемнадцать лет и два месяца, — ответил он. — Но поверхность станет непригодна для жизни задолго до этого.

ЧАСТЬ XVII СТОЛКНОВЕНИЕ

ЭГО

— Джелка, — сказала я. — Здесь на Мелаквине есть люди. Ты убьешь их.
— Я дождусь, пока корабль улетит.
— Я имею в виду не разведчиков! — взорвалась я. — Ты убьешь народ Весла!
— С ними все будет в порядке, — пренебрежительно махнул он рукой. — Их дома в безопасности, под водой и в пещерах.
— Они же совершают вылазки на побережье! И я очень сомневаюсь, что их убежища настолько самодостаточны, что в состоянии уцелеть, если планета потеряет атмосферу. Что случится с подводными городами, когда давление воздуха значительно упадет и озера вскипят? И откуда тебе известно, что пещеры герметически закрыты и утечки воздуха не произойдет? Ты не знаешь этого. Не можешь знать.
— Согласен, — пожал плечами Ламинир, — могут возникнуть проблемы. Ну и что? Планета мертва, Фестина; может, она и выглядит жизнеспособной, но это не соответствует действительности. Здесь нет цивилизации. Здесь нет людей. Только стеклянные зомби, слишком глупые, чтобы осознавать, что их раса вымирает. Предки не делают ничего… даже такие, как Весло, не делают ничего. Вот уж кто не заслуживает права называться разумными. Однако, в отличие от них, разведчики разумны, а с ними обращаются как с отбросами. Настало время прекратить это.
— Спроси других разведчиков, как они считают — стоит ли их жизнь геноцида целого народа? Ты прекрасно знаешь, что они никогда не согласятся с этим.
— Им и не придется, — ответил он. — Я принял решение за них, я беру всю ответственность на себя. Знаешь, что произойдет, если не сделать чего‑нибудь в этом роде? Как только мы окажемся в пространстве Технократии, флот погрузит всех нас на корабль и отправит прямиком обратно на Мелаквин. Они ссылают сюда тех, кто создает им проблемы. Я просто вынужден сделать так, чтобы у них больше не было варианта в виде Мелаквина.
— Ты делаешь это вовсе не ради всех остальных, — возразила я. — Ты делаешь это только ради себя самого. Совет плохо обошелся с тобой, и ты жаждешь лягнуть их. Такой поступок недостоин разведчика, Джелка. Театральные жесты для людей, которые думают, будто жизнь состоит в том, чтобы непременно дать сдачи. Это не жизнь, это эго. Так человек поступает, когда он слишком напутан или слишком туп, чтобы построить жизнь по своему желанию. Жаждать мести… Мне стыдно за тебя. Это просто мальчишество!
— Мальчишество? — разъярился он. — Мальчишество!
— Да. Месть — это всегда мальчишество.
И тут я ударила его.

СРАЖАТЬСЯ ИЛИ УБЕЖАТЬ?

Это был незатейливый удар, прямо в челюсть, и совесть меня из‑за него не мучила. Теперь, когда мне стал известен план Джелки, я представляла для него угрозу; он уже, наверное, придумал для меня «несчастный случай» — просто оступилась и упала с обрыва. Чтобы расправиться со мной, достаточно одного выстрела «станнера»; нельзя позволить ему выхватить оружие.
Удар должен был ошеломить противника, выбить из колеи, давая мне возможность обрушить на него серию новых ударов. Однако, видимо, я не вложила в него всю свою силу; видимо, подсознательно что‑то помешало мне выбить Джелке зубы… не знаю. Факт тот, что удар полностью своей цели не достиг. Сработало программирование — автоматическая реакция на аварийную ситуацию: Джелка упал, сгруппировался, перекатился; короче, действовал точно так, как и я сама, если бы меня застали врасплох. Он еще катился, а я уже бросилась в сторону леса. Джелка, конечно, успеет вытащить «станнер» еще до того, как я окажусь под защитой деревьев. Оставалось одно — оказаться за пределами досягаемости; ну, и желательно также, чтобы спину прикрывали стволы сосен. Стандартный «станнер» эффективен лишь на близком расстоянии; однако Ламинир усовершенствовал свой пистолет, и я хотела максимально подстраховаться.
Я добежала до деревьев за долю секунды до того, как он выстрелил. В голове у меня зажужжало, как будто ее зажали в вибрирующих тисках; однако инерция вынесла меня вперед, я удержалась на ногах, сумела сделать несколько нетвердых шагов, а потом деревья отгородили от меня звук. Слава богу, это были сосны — под воздействием ультразвукового удара их иголки встопорщились, впитывая и заглушая звук. С каждым шагом я видела все яснее и в конце концов бросилась во всю прыть по неровной тропе.
— Фестина! — закричал Джелка. — Вернись! Давай поговорим.
Что он, за идиотку меня считает? Я не стала отвечать, экономя дыхание. Тропа изгибалась, но не очень сильно; на ней были достаточно длинные ровные участки, где меня мог настигнуть выстрел, если я не вырвусь далеко вперед. Я последними словами кляла себя за то, что не догадалась захватить свой собственный «станнер»… но откуда мне было знать, что он может понадобиться? Самое худшее, чего я ожидала, это что Джелка не признается в убийстве Еэль; мысль, что у него созрел совершенно безумный план погубить всю планету, просто не приходила мне в голову.
«Слишком ты цивилизованная, Фестина, — сказала я себе. — Учили тебя, учили, а ты все еще не готова к встрече с неразумными существами».
Нет. Я просто не готова признать Ламинира Джелку неразумным существом. А он именно таков: чрезвычайно опасное неразумное существо; и теперь он гонится за мной. Я слышала его шаги за спиной, но не оглядывалась — это замедлило бы бег, а у преследователя ноги подлиннее моих.
Может, притаиться за деревом и напасть на него из засады, когда он будет пробегать мимо? Слишком рискованно: стволы сосен не толще руки, и здесь, в глубине леса, ветки на них растут слишком высоко, и под ними не спрячешься. Умнее всего было бы сойти с тропы и сделать это прямо сейчас, до того, как Джелка возникнет в поле зрения. «Станнер» я забыла, но компас уж точно нет, так что в лесу не заблужусь.
В этом случае Джелка может добежать до лифта раньше меня, но это не имело значения. Если он решит дожидаться меня там, чтобы не пустить в город, у меня есть запас времени, о котором он не подозревает. Если я не вернусь, Уллис наверняка организует поисковый отряд; в конце концов, я оставила записку:
«Думаю, Джелка убил Еэль. Я хочу поговорить с ним об этом. Не спускай глаз с Весла и ничего ей не говори».
Уллис придет, я знала, что придет… и, учитывая сложившиеся обстоятельства, она и остальные разведчики будут вооружены.
Я свернула в сторону на первом же повороте: узкая тропа, протоптанная оленями и медведями. С главной тропы меня видно не было, я остановилась, присела на корточки и замерла. Джелка — городской парень и не заметит, что мои следы свернули. Спустя несколько секунд он промчался мимо, не сбавляя скорости и невнятно бормоча что‑то себе под нос; ругался, надо полагать. Миг — и он исчез.
Ожили лесные звуки: шелест сосновых иголок, крики белок, заготовляющих припасы на зиму. Как только преследователь скрылся, я пошла параллельно основной тропе, но держась на приличном расстоянии от нее на случай, если он вернется.
Вскоре стало видно открытое пространство перед входом. Пригнувшись, я остановилась на краю леса. Может, Джелка лежит в засаде, внутри самого входа или за ближайшими скалами. Я внимательно обшарила взглядом все места, где можно укрыться — никаких признаков присутствия человека, но это означает лишь, что спрятался он хорошо. Я тоже нашла себе укрытие и присела в ожидании. Поисковый отряд придет.
Спустя полчаса моих ушей коснулось гудение лифта. Я улыбнулась… и улыбка стала еще шире при мысли о том, как Джелка скрипит зубами от страха. Дожидаясь, я потихоньку собрала груду камней — чтобы швырять в противника, если он высунется. Это отвлечет его, пока поисковый отряд будет выходить из лифта; а там уж они доберутся до него.
Лифт остановился. Дверь открылась. Однако вышла оттуда лишь Весло, со своим серебристым топором на плече.
— Ламинир Джелка! — закричала она, обращаясь к горам. — Выходи, и давай посмотрим, какого цвета у тебя сок!
— Вот дела, — вздохнула я. — Такой спасательный отряд мне нужен меньше всего.

СРАЖЕНИЕ

Не знаю, каким образом Весло узнала, что было написано в моей записке. Я надеялась, что она не умеет читать; видимо, я ошиблась. Это не имело значения. Весло была здесь, в ее глазах полыхала ненависть… что превращало ее в наипервейшую цель Джелки, если он находился поблизости.
Он был тут. Щелкнул спусковой крючок, послышалось тихое жужжание — это «станнер» выстрелил; сам звуковой удар бесшумен. Весло вздрогнула и испуганно оглянулась, не понимая, что с ней происходит.
— Фестина! — закричал Джелка. — По‑моему, тебе самое время сдаться.
Судя по тому, как его голос отдавался эхом, он прятался за одной из трех скал на дальней стороне от входа. Прижимая к груди столько камней, сколько смогла, я поползла по лесу, стремясь обогнуть Джелку.
Пытаясь прояснить мозги, Весло потрясла головой и вскинула топор:
— Где ты, проклятый разведчик?
Снова щелкнул спусковой крючок, снова зажужжал «станнер». Весло вздрогнула, но устояла.
— Фестина, ты же понимаешь, я могу убить ее. Если не выйдешь, ее смерть будет на твоей совести.
Я не отвечала. Сейчас этот глупец был во власти собственных фантазий — воображал себя этаким отчаянным сорвиголовой, уверенным, что безжалостность способна сокрушить мир. Чему только его учили в Академии? Мне стыдно за любого РМ, способного заморочить самому себе голову такими романтическими бреднями.
Весло наконец рухнула на землю, откатилась и спряталась за скалу, уйдя, таким образом, непосредственно с линии огня. Я слышала стук щебня под ногами Джелки, когда он начал огибать скалу, чтобы снова взять Весло на мушку. На мгновенье мелькнула его голова; бросить камень я не успела, зато теперь знала, где он.
— Это нелепо, Фестина! Ты дашь ей умереть, спасая собственную шкуру? Не слишком разумно с твоей стороны. — Снова послышалось постукивание щебня у него под ногами. — Знаешь, а ведь она тебе, можно сказать, напарник. Хочешь потерять еще одного напарника, Фестина?
«Ну, ты и ублюдок», — мелькнула мысль. Однако я разведчик, и ему не заставить меня сделать глупость. Гнев — это непрофессионально.
«Станнер» зажужжал снова. Весло застонала и потом крикнула:
— Мне всего лишь щекотно, проклятый разведчик! Ты глупый, надоедливый, и от твоего оружия никакого вреда!
В горле у нее дребезжало; перед моим внутренним взором возникло зрелище застрявших там осколков стекла. В конце концов, звуковые удары убьют ее. Может, она уже умирает? Я поползла со всей возможной скоростью: Ламинир вот‑вот должен был появиться в поле моего зрения.
Он снова переместился; видимо, чтобы лучше было целиться в Весло, и я снова его увидела. Джелка, наверно, думал, что я все еще в той части леса, где тропа появляется из деревьев. В том направлении скалы хорошо прикрывали его; он был уверен, что находится в безопасности.
Ничего, скоро поймет, что дело обстоит иначе.
Я медленно закинула назад руку, готовясь бросить камень. Джелка полностью сосредоточился на Весле, он ничего не заметит. Однако прежде, чем я успела сделать бросок, Весло с криком вскочила на ноги и замахала топором. Уклоняясь от ударов, Джелка вскинул «станнер». Я отчетливо представила себе, как он вот‑вот нажмет на спусковой крючок… и со всей силой бросила камень, целясь уже не в голову, а в тело, потому что боялась промахнуться. Кто знает, выдержит ли Весло еще один акустический удар?
Камень попал ему в предплечье — не той руки, в которой он держал «станнер», но я молилась, чтобы удар заставил его промахнуться. Без промедления я рванула вперед, схватила еще один камень из своего арсенала и снова швырнула в направлении Джелки. Он повернулся ко мне, хотел сделать выстрел… но летящий камень заставил его пригнуться, и тут Весло с криком кинулась к нему со своим топором. Он снова выстрелил в нее, практически в упор, и вздрогнул, когда камень попал ему в плечо. Я метнулась в сторону, стараясь переключить его внимание на себя; Весло все еще держалась на ногах, все еще сжимала свой топор.
Ламинир вскрикнул и помчался к лифту. Я держала камень наготове, на случай, если он обернется, но этого не произошло. Он добежал до входа; дверь открылась, потом закрылась. Все еще настороже, не выпуская из руки камень, я подошла к Веслу.
— Фестина… — прошептала она, — плохо.
И упала мне на руки.

ОЦЕНКА ПОВРЕЖДЕНИЙ

Я оттащила ее в укрытие на случай, если Джелка схитрил; вдруг внезапно выпрыгнет из лифта и застрелит нас обеих? Безопаснее всего было на краю леса: «станнеру» нас там не достать, а лифт остается в поле зрения на случай, если противник высунется наружу.
Как только мы оказались в безопасности, я осмотрела Весло. Ей серьезно досталось. Из ушей текла жидкость — тонкая струйка с запахом уксуса. Дышала Весло с хрипом. Потеряв сознание, она вся вспотела; я, как могла, обтерла ее, набрав мягких сосновых иголок.
Снаружи ран не было; значит, в перевязке она не нуждалась. Я достала из поясной сумки «аптечку» первой помощи и перерыла ее в поисках чего‑нибудь, что могло помочь. Ничего. Антибиотики и дезинфицирующие средства предназначались для человеческого метаболизма.
И скальпель, конечно, тоже.
Я пожалела, что при мне нет Тугодума — по крайней мере, можно было бы отсканировать Весло на разных длинах волн. Пока ее тело оставалось прозрачным, как и внутренние органы.
«Ох, нет, — подумала я, — больше никаких операций».

ОЖИДАНИЕ

Не в силах помочь Веслу, я решила вернуться к прежней проблеме под названием «Ламинир Джелка». Соблюдая все меры предосторожности, я подобралась к прикрывающему вход скальному выступу… Джелки не было, он вернулся в город.
Я приложила ладонь к пластине, но дверь не открылась. Я предприняла новую попытку. И еще раз.
Без толку.
Джелка, видимо, заблокировал вход. Не хотел, чтобы я бросилась в погоню за ним. И, что гораздо важнее, не хотел, чтобы Уллис или поисковый отряд смогли выйти наружу, нашли меня и узнали правду.
На протяжении нескольких минут я колотила в дверь камнями, пыталась открыть ее с помощью палки, хотя с самого начала понимала, что все это впустую. Дверь была сделана из прочного металла, а дверная коробка утоплена глубоко в скалу, мне ее с места не сдвинуть.
Когда я вернулась в лес, Весло все еще не пришла в себя, но дышала. Под деревьями сгустилась тень; только горные пики еще отражали солнечный свет. Вскоре нужно будет разжечь костер, чтобы не замерзнуть… может, тепло костра поможет и Веслу. Может, инфракрасное излучение для нее все равно, что внутривенное вливание питательных веществ.
На случай, если Джелке придет в голову напасть на нас ночью, я разложила костер прямо у входа, завалив дверь грудой камней. Если дверь начнет открываться, грохот камней привлечет мое внимание.
Я подтащила Весло к костру, погрелась немного сама и направилась к нашему «жаворонку», всего метрах в пятистах от входа. Если он все еще цел, я смогу отвезти Весло к ней домой, а там положить в Башне Предков, где она получит возможность впитывать энергию по всему диапазону спектра. Ничего лучшего, чтобы помочь ей, мне в голову не приходило; если она как следует пропитается энергией, может, тело само исцелит себя. Тем более что в этой башне была и мать Весла… да, она спала, но наверняка проснется, если поймет, что Весло серьезно ранена. И сможет рассказать о чудесных медицинских агрегатах, способных исцелить Весло в считанные секунды.
Добравшись до «жаворонка», я поняла, что больше он не полетит никуда. Ателрод с помощниками содрали с него все монтажные платы, оставив свисающую проводку; даже срезали часть одного крыла. Самолет напоминал жертву вандализма; возможно, так оно и было. Я постепенно проникалась мыслью, что Высший совет обошелся преступно не столько с разведчиками, сколько с жителями Мелаквина. Мы выступали по отношению к девственно чистой здешней среде в роли загрязняющих агентов. Достаточно вспомнить о Тобите с его напитком… или о тех, кто покинул этот город из‑за бурной деятельности разведчиков… или о «жаворонке» передо мной, который простоял целехонек четыре тысячи лет и превратился в груду бесполезного мусора, как только попал в руки моих товарищей.
И это не говоря уж о том, что задумал Ламинир Джелка.
Когда я вернулась к костру и села рядом с Веслом, наступила ночь. В сумке у меня еще сохранился белковый рацион — самая ненавистная еда, удовлетворяющая потребность в питании, но вызывающая запор, если есть ее больше двух дней подряд. Я сжевала кубик, спрашивая себя, не нужно ли попытаться покормить и Весло… растворить кусочек в речной воде и влить в рот… Не стоит, наверно; кто знает, как подействует на ее организм питание, рассчитанное на людей? Кроме того, я вспомнила дребезжание ее голоса перед тем, как она упала в обморок. Не хотелось заставлять ее глотать; вдруг в горле полно стеклянных осколков?
Час за часом медленно скользили прочь. Я все время поддерживала огонь. Один раз, собирая дрова, я наткнулась на оленя‑самца с великолепными рогами. Он царственно прошествовал мимо, не уделив мне ни малейшего внимания. Время от времени я видела блестящие в темноте глаза‑бусинки других животных, но никто из них не подошел, так близко, как олень.
Занять мысли было нечем, и я проигрывала в уме свой разговор с Джелкой. Что мне следовало сказать, чтобы заставить его передумать? Если бы на моем лице оставалось родимое пятно, Джелка воспринял бы меня серьезнее. Смягчился бы, стал способен рассуждать разумно. Вместо того чтобы, обидевшись на весь мир, уничтожать планету, он, может быть, рассмотрел бы вариант остаться здесь… со мной.
Но нет. Сейчас я выглядела, словно оболочка женщины, которую он прежде знал; оболочка, внутри которой не было ничего. Отретушированная. Прикрашенная. Думаю, это лишь еще больше его разозлило… может, подтолкнуло к самому краю.
Разумеется, я понимала, что это нелепо — как всегда, обвинять во всем свою внешность. Уродливое лицо, прекрасное лицо — в любом случае зло в нем. Я сказала вслух, громко и отчетливо:
— Тебе следует поработать над развитием чувства собственного достоинства, Фестина.
Я долго смотрела в огонь, чувствуя, как горят щеки.

СЕРОЕ УТРО

За всю ночь я поспала часа три‑четыре. Ничего не произошло. Никто не пришел… ни Джелка, ни поисковый отряд. Это обеспокоило меня. Уллис не может не знать, что меня нет. Даже если Джелка вырубил лифт, там столько всех этих специалистов в области чего угодно, кроме зоологии, что к этому времени они наверняка уже сумели бы восстановить его. Где же они?
Наступил робкий серый рассвет. За ночь наползли облака, затянув даже самые высокие горные вершины. До конца дня непременно будет дождь… если не снег. Я подбросила еще дров в огонь и теснее прижалась к Веслу в поисках утешения — и для себя, и для нее. Для нас обеих.
На моих часах было 10.05, когда я впервые услышала далекий вой. Я подтащила поближе несколько камней… но звук исходил не со стороны лифта. Откуда‑то снаружи. Может, открылся люк на крыше? Может, «кит» уже взлетает? Интересно, как Джелка сумел уговорить остальных улететь, даже не предприняв попытки найти меня? Ничего в голову не приходило.
Вслушавшись, я поняла, что звук раздается не со стороны гор, а с неба.
— Боже, неужели и без того мало неприятностей? — простонала я.
Может, передвинуть Весло в безопасное укрытие? Нет, я и так уже таскала ее достаточно много, точно забыв о ее внутренних повреждениях. Кроме того, если со мной что‑нибудь случится, хотелось, чтобы поисковики сразу же нашли ее.
Лучше пусть как можно дольше пробудет в покое.
На скалу передо мной опустился стеклянный «орел». Под брюхом у него чернели ракеты.
Верх кабины откинулся, оттуда выбрался человек.
— Увидел твой костер! — закричал он.
— С днем рождения, Филар, — ответила я.

ЕЩЕ ОДНА ВСТРЕЧА ДРУЗЕЙ

Теперь он не был облачен в защитный костюм, то есть на нем оказалось лишь нижнее белье, и волосатое туловище было выставлено напоказ. Вряд ли нашлась бы женщина, которой понравилось бы это зрелище. От всей его форменной одежды остался лишь шлем, который он придерживал нормальной рукой. С шеи на веревке, вцепившись в нее пальцами, свисал протез. Странно, но искусственная кожа протеза была существенно темнее остального, довольно бледного тела Тобита. Интересно, хирурги не удосужились подогнать цвет протеза под естественный цвет кожи Тобита или лее годы пьянства настолько выщелочили ее цвет?
— Жалкий трюк, Рамос, — недовольно проворчал он. — Сбежать от меня таким образом.
С видом оскорбленного достоинства он вставил протез в выемку, сделанную флотскими хирургами внутри его плеча, и несколькими сильными ударами вогнал искусственную руку на место.
— Ты заставила меня почувствовать себя брошенным, — он, проверяя, согнул и разогнул пальцы протеза. — Ты что‑то имеешь против одноруких?
Я облегченно вздохнула. Он был всего лишь раздражен, но не зол. При всех своих недостатках Филар Тобит оставался истинным разведчиком — не то что Джелка, слишком остро реагирующий на любую мелочь, которую он воспринимал как проявление неуважения.
— Ты был занят со своими друзьями, — по возможности беспечно ответила я. — Это невежливо — прерывать вечеринку. — Я глянула в сторону «орла». — Ты привез кого‑нибудь из них с собой?
— Там есть место только для одного морлока, а мне не хотелось, чтобы пополз слух, будто у меня есть любимчики. — Он махнул искусственной рукой, которая, по‑видимому, теперь функционировала вполне нормально. — Сказать по правде, все они такие горькие пьяницы, что у меня и не было никаких любимчиков. За исключением, конечно, тебя, Рамос, — он послал мне воздушный поцелуй. — Превосходно выглядишь.
— Если кое‑кто и дальше будет распространяться на эту тему, я сдеру с него шкуру.
— Только смотри, не обдери от злости свою щеку. — Он сделал жест в сторону Весла. — Что с твоей подругой?
— Джелка стрелял в нее, — ответила я. Тобит вскинул брови. — Это долгая история, и у меня нет времени рассказывать ее. Твои ракеты работают?
— Да. Но не благодаря тебе. — Он бросил на меня настороженный взгляд. — Ты хочешь взорвать Джелку?
— Нет, пока только дверь.

РАДИУС ВЗРЫВА

Ни Тобит, ни я и предположить не могли, какие повреждения способна причинить ракета. Мы даже не знали, какого рода взрывчатое вещество она содержит. Химическое? Ядерное? Расщепляющий материал по принципу «материя — антиматерия»?
— Филар, монтируя оружие на самолете, ты не поинтересовался, каков радиус его действия? В смысле, как далеко нужно держаться от цели? На расстоянии сотни метров или сотни километров?
Тобит нахмурился:
— Вообще‑то я не собирался использовать ракеты, Рамос. Они здесь просто для придания завершенности.
— Завершенности, — повторила я.
— На них приятно смотреть; кроме того, меня раздражает безупречный вид этих птиц — надо же было чем‑то его разбавить? Едва додумавшись до того, как командовать ИИ, я велел ему реактивировать и установить на место ракеты.
— Выходит, ты вооружил самолет, руководствуясь соображениями его внешнего вида?
— Кончай ехидничать, Рамос. Ведь это не я, а ты хочешь взорвать гору.
Это было нелегко, но мы затолкали Весло в «орла», посадив ее мне на колени, словно груду белья. На земле ее оставлять было нельзя, ведь мы по‑прежнему находились в неведении относительно радиуса взрыва. Если вдруг начинка ракеты ядерная или того хуже, Весло должна находиться в нескольких километрах от места взрыва, а на такое расстояние нам ее не унести. Проще взять ее с собой и просто приказать самолету удалиться на безопасное расстояние.
Прежде чем забраться в самолет, Тобит наскреб горстку глинистой земли и с ее помощью изобразил большое коричневое X на скальном отложении, прикрывающем вход. Метку будет нетрудно разглядеть с расстояния, по крайней мере, пять километров. Как попасть в метку — это другой вопрос; мы понятия не имели о системе наведения этих ракет. В стеклянном «орле» тоже отсутствовал пульт управления, и все, что оставалось, это приказать: «Стреляй вон туда», а уж корабль, надо полагать, сам прицелится.
Я с Веслом взгромоздилась на правое сиденье и пристегнулась — насколько это было возможно. Тобит уселся рядом с нами и напялил на голову шлем.
— Зачем ты его носишь? — спросила я.
— Чтобы не ослепнуть на солнце, — ответил он.
Этого я не понимала. Щиток шлема был прозрачен — свидетельство того, что затянутое тучами небо над головой никакой опасности для глаз не представляет. При увеличении яркости щиток автоматически темнеет.
— Сегодня солнца не видно, — сказала я.
— А вдруг в облаках появится разрыв? Или, — добавил он себе под нос, — ядерный взрыв случится.
— А‑а. Ну, я лучше просто закрою глаза.
— Нет, — он решительно взмахнул рукой. — Просто держись позади своей подруги. Она впитывает радиацию лучше, чем сорокаметровый слой свинца. — И, не дав мне ответить, он приказал самолету: — Вверх.

ВЫСТРЕЛ

«Орел» плавно поднимался вертикально вверх.
— Не упускай из вида вон тот знак X, — продолжал Тобит, обращаясь к самолету. — Это наша цель. Отлети на безопасное расстояние и стреляй.
Самолет искусно накренился и круто ушел вверх по прямой. Ускорение не очень сильно сжало меня между спинкой кресла и Веслом. На небольшом расстоянии от облачного покрова «орел» выровнялся и полетел на этой высоте.
— Ты еще видишь метку? — спросил Тобит.
Я обернулась. Вход был уже далеко позади. В сумеречном свете я видела скалистую площадку, где мы с Джелкой сражались, но само X разглядеть не удавалось.
— Наверно, у самолета «зрение» лучше нашего, — предположила я. — Телескопический прицел или что‑нибудь в этом роде.
— Ну, да… — пробормотал Тобит. — Ты ведь даже веришь, что адмиралы нам друзья.
Я открыла рот, чтобы возразить… но как раз в этом момент «орел» накренился и перевернулся вверх «животом». Мы повисли в ремнях безопасности вниз головой. Потом самолет резко пошел вверх; по окончании этого маневра мы снова перевернулись, но теперь нос воздушного судна указывал точно на цель.
— Круто, — с дрожью в голосе произнес Тобит. — Сейчас, по‑видимому, все и произойдет…
Самолет содрогнулся, выпуская ракету. Я думала, что он тут же на большой скорости помчится прочь. Но нет — «орел» завис на одном месте. Ракета с грохотом преодолела звуковой барьер; за ней тянулся дымок, указывающий прямо на цель. Спустя мгновение мы уже видели только дым, не саму ракету…
— Закрой глаза! — закричал Тобит.
Я тут же зажмурилась и постаралась укрыться позади Весла — если, конечно, она и в самом деле могла меня защитить.
Однако вспышка была такой ослепительной, что я почувствовала ее даже сквозь закрытые веки.

В ГОРОД

Открыв глаза, я увидела дымящуюся дыру в горе. Не воронку, а именно дыру, сквозь которую виднелись стеклянные здания города. Круглая дыра имела в диаметре сотню метров и аккуратный, прочный на вид край. Я надеялась, что живая природа пострадала минимально; эта проблема всегда меня беспокоила.
— «Орел», — заговорил Тобит, — видишь вон ту изящную дыру? Лети прямо в нее и приземляйся.
Я удивленно посмотрела на него.
— Ты хочешь, чтобы самолет влетел в город?
— А что? Дыра достаточно большая. И я сильно подозреваю, что лифт теперь не работает.
Лифт и в самом деле словно корова языком слизнула, и там, где он был, клубилось облако дыма. На протяжении ближайших недель автоматизированной ремонтной системе придете» немало потрудиться.
— Ладно, — вздохнула я. — В дыру так в дыру. А потом лети к центру города. Ищи «кита».
— Кого?
— На нем ты полетишь домой, — ответила я и по возможности коротко объяснила Тобиту, что произошло.

ЕЩЕ НЕ УМЕРЛА

Проскользнув в дыру, мы полетели между небоскребами и опустились на центральной площади, неподалеку от «кита». Шум наших двигателей должен был привлечь внимание разведчиков, однако лишь небольшая группа отошла от «кита», чтобы встретить нас.
Среди них оказалась и Уллис. Пару секунд она пристально смотрела на меня, а потом устало улыбнулась:
— Я никогда не верила, что ты мертва.
— Кто сказал, что я мертва? Джелка?
Уллис кивнула.
— Ламинир сошел с ума. С помощью громкоговорителя объявил на весь город, что ты ни с того, ни с сего напала на него, и он был вынужден тебя убить. — Она вперила в меня изучающий взгляд. — С какой целью он сказал неправду?
— Чтобы помешать тебе выслать поисковый отряд, — ответила я. — Мне известно кое‑что такое, что он хочет сохранить в секрете.
— Я повсюду искала тебя, — сказала Уллис, — но не смогла выйти наружу — Джелка заблокировал лифт.
— Не беспокойся, — заявил Тобит. — Лифт больше не заблокирован. — И пробормотал себе под нос: — Трудно заблокировать то, от чего осталась одна окалина…
— Где сейчас Джелка? — спросила я.
— Никто не знает, — ответила Уллис. — И я еще не сообщила тебе самое худшее. Он запустил процедуру обратного отсчета. Не пройдет и часа, как «кит» взлетит.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Я удивленно воззрилась на нее:
— Корабль улетает?
— Программа взлета активирована сегодня ночью, — ответила Уллис. — С тех пор мы все носимся как сумасшедшие.
— Но ведь наверняка кто‑то может остановить программу.
— Видимо, Джелка уже давно планировал сделать это и тайком внедрил активирующие устройства почти во все системы корабля. Чтобы отсоединить их, ничего не нарушив, понадобится больше времени, чем есть в нашем распоряжении; если одни системы освободятся, а другие нет, это может привести к аварии. Можно, конечно, просто выдрать всю проводку, но ремонт потом займет столько времени… — Уллис пожала плечами. — Кроме того, половина разведчиков не хотят прерывать обратный отсчет. Говорят, что готовы лететь; радуются, что, благодаря Джелке, с отсрочками покончено.
— Значит, вы собираетесь улететь, не беспокоясь о том, что затеял Джелка?
— Некоторые ждали этого дня тридцать лет, Фестина. Это их единственный шанс вернуться домой. Кроме того, — Уллис опустила взгляд, — лично я еще раньше решила добровольно остаться. Чтобы найти тебя и разобраться с Джелкой. — Она набрала в грудь воздуха. — В конце концов, он мой напарник.
— Был твой напарник, — сказала я. — И останусь здесь я. Мне нельзя покидать планету, Уллис. Слишком долго и сложно объяснять, но, поверь, мне нельзя лететь. Я позабочусь обо всем.
— Тебе может понадобиться помощь…
— Нет, — перебила я Уллис. — Не понадобится. И разве у тебя нет дел на корабле?
Она замигала.
— Некоторые программы связи еще не отлажены до конца… — Судя по голосу, ее терзало чувство вины.
— Вот и займись ими, — я положила руку ей на плечо. — А я останусь, потому что другого выхода у меня нет.
— Я отвечаю за Джелку, он на моей совести…
— Теперь на моей. А у тебя есть обязанности на корабле. Уходи. Пожалуйста.
Она снова замигала, поцеловала меня и медленно пошла прочь в сопровождении остальных разведчиков.

СНАЧАЛА САМОЕ ВАЖНОЕ

— Это выглядело чертовски сентиментально, — громко объявил Тобит.
— А ты все еще здесь, Филар?
— Составляю тебе компанию, Рамос. Ты все сама да сама; это, надо полагать, нелегко.
— Уходи вместе с остальными, — сказала я. — На этом корабле и для тебя хватит места… займи хотя бы каюту, которую я оборудовала для себя. Или каюту Джелки… она ему не понадобится.
— Сначала самое важное, — ответил он. — Они не сейчас взлетают, и от меня там никакого толку не будет. С другой стороны, я в состоянии помочь тебе отнести эту маленькую леди к ее предкам. Ты ведь это собиралась сделать, верно?
Я похлопала его по волосатому плечу:
— Спасибо, Филар. Ты остаешься верен корпусу.
Он рыгнул — нарочно, без сомнения.
— Проклятый филантроп… это я о себе.
В ближайшем доме мы нашли что‑то вроде носилок и потащили Весло по центральному проспекту. В этом городе, конечно, было множество башен, где предки могли дать отдых усталым мозгам; однако я хотела отнести Весло в башню с генератором поля «сперматозоида». Скорее всего, Джелка отсиживается там, в ожидании, пока «кит» взлетит. А потом…
Кто знает, активирует он генератор сразу после того, как разведчики покинут планету, или смонтировал на нем схему задержки, чтобы осталось время где‑то укрыться? Может, все это было актом самоубийства? Ведь если он включит генератор немедленно, то умрет — либо его выбросит в космос, либо погубит торнадо, который возникнет, как только воздух начнет извергаться в пустоту. Однако не исключено, что Джелка отнюдь не собирается умирать после того, как «отомстит»; как бы то ни было, чем скорее он намерен осуществить свой план, тем меньше у меня времени, чтобы остановить его. Он знает, что я жива, и, наверно, догадывается, что мне удалось обойти неработающий лифт; взрыв ракеты, открывший нам с Тобитом путь внутрь, выглядел достаточно впечатляюще.
С другой стороны, стены этой башни непрозрачны, а взрыв, при всей его разрушительной силе, наделал не так уж много шума…
Может быть, Джелка не знает, что я здесь. Может быть. Однако я не могу рисковать. Нужно исходить из того, что он может активировать генератор сразу после того, как корабль вырвется из подземной пещеры. Значит, в моем распоряжении меньше часа.

БЛЕСТЯЩАЯ ТКАНЬ

Я велела Тобиту не входить в башню, подождать с Веслом снаружи.
— Ловушек‑сюрпризов опасаешься? — спросил он меня.
— Да.
Я вошла внутрь, но никаких взрывов не последовало. В то же время костюма для защиты от излучения на месте не оказалось. Значит, Джелка надел его и теперь дожидается на верхнем этаже, когда можно будет начинать светопреставление.
— Все чисто, — сказала я Тобиту по возращении. — Давай занесем Весло внутрь, и ты со всех ног помчишься к кораблю.
— А ты что будешь делать?
— Джелка на верхнем этаже. Хочу нанести ему визит.
— В такой‑то одежде? — фыркнул Филар. — Знаешь, какое мощное излучение вырабатывают эти проклятые башни? Одно дело — вбежать туда на секунду и тут же выскочить обратно… в этом случае доза невелика. Но если ты собираешься там слоняться, подниматься на лифте и разбираться с этим засранцем… у тебя в теле, Рамос, не останется ни одной целой кровяной клетки. Черт, к тому времени, когда ты доберешься до Джелки, ты и на ногах‑то не будешь держаться.
— Подожди здесь, — сказала я и побежала в комнату, где жил Джелка. И вскоре выскочила оттуда, сжимая охапку блестящих рубашек и штанов. — Защищает от радиации, — я бросила часть принесенной одежды Тобиту. — Одевайся.
Рубашка, штаны, носки и перчатки. Неплохо бы еще шлем на голову, но ничего такого не обнаружилось. В качестве заменителя я начала обматывать серебристой рубашкой голову, однако Тобит отнял ее у меня и протянул мне свой шлем.
— С днем рождения.
— Это уже второй твой подарок мне.
— Я считаю, не сомневайся, — кивнул он. — Ты обязана мне по гроб жизни, Рамос. — Мой бывший наставник неумело обмотал тканью лицо и заныл: — Я ничего не вижу! — И заковылял туда, где лежала Весло.
Ну и вид у него был в этой серебристой одежде! А надев шлем, я почувствовала такой сильный запах спиртного и блевотины, что меня саму чуть не вывернуло наизнанку… Тем не менее я сказала:
— Филар, ты настоящий джентльмен и разведчик.
— Не вздумай и со мной сентиментальничать, Рамос. Пошли.

ПРЕПЯТСТВИЯ

Мы положили Весло в центре первой комнаты — там, где было больше всего света. Едва начав впитывать радиацию, ее тело расслабилось… как будто ей сразу стало легче. Тем не менее в сознание она не пришла, и при каждом вздохе в легких по‑прежнему раздавались хрипы. Я бережно уложила ее с раскинутыми в стороны руками — словно цветок, открывшийся навстречу солнцу. Топор я положила рядом — в древних захоронениях оружие всегда под рукой у воина.
— Черт возьми, это же не похороны! — заворчал Тобит. — Кончай тратить время впустую.
— Хочешь поскорее вернуться на корабль? Можешь идти.
— Хочу убедиться, что ты в состоянии сделать, что задумала, — ответил он. — На случай, если это не приходило тебе в голову: добраться до верха может оказаться совсем непросто.
— Что ты имеешь в виду?
— Пошли к лифту.
Филар зашагал к центру здания, я не отставала. Добравшись до лифта, он нажал кнопку вызова. Ничего не произошло.
— Этот ублюдок уже доказал, что ему раз плюнуть вывести из строя лифт, — заметил Тобит. — Здесь он, по‑видимому, заблокировал кабину в верхней точке.
— Может, тут есть лестница.
— Скат, — ответил Тобит. — В городе морлоков во всех башнях есть спиралевидные скаты. Здания‑то обслуживают роботы, и, значит, для них должен существовать способ добраться наверх, если лифт выйдет из строя. — Обмотанная тканью голова завертелась во все стороны; представляю, как ему приходилось напрягать зрение. — Вон та дверь, — указал он. — Скат должен быть там. Все эти здания построены по одному принципу.
Я подошла к двери. Щеколду сдвинуть не составляло труда, но дверь не открылась.
— Заклинена? — спросил Тобит.
Я отступила и с размаху ударила ногой в дверь, достаточно сильно. От удара металлическая дверь загудела, но не шелохнулась.
— Этот сукин сын все предусмотрел, — пробормотал Тобит. — Знаешь? Он меня достал.

МУЗА ОГНЯ

Полминуты мы с Тобитом бились о твердую, неподатливую дверь в тщетной попытке открыть ее; мы отбили себе плечи, оставив на металлической поверхности лишь несколько вмятин. Пришлось отступиться.
— Может, имеет смысл попытаться проникнуть в лифт, — сказала я.
— И что тогда? Поднимешься на высоту восьмидесяти этажей, цепляясь руками за кабели?
— Возможно.
Под серебристой тканью разглядеть выражение лица Тобита не представлялось возможным, но от него так и веяло скепсисом.
— Ладно, — кивнула я. — Может, попробуем расколотить дверь топором Весла?
— Только вывихнешь запястья, — ответил Тобит. — К тому же есть способ полегче. Давай сначала его испробуем.
Он вошел в соседнюю комнату, остановился прямо в гуще неподвижных предков и откашлялся. А потом его горло извергло целую мешанину звуков — одни звучали как фальцет, другие как бас; одни были текучие, будто слюна, другие хриплые, словно от удушья. Тон был энергичный, но без ноток принуждения — командный, уверенный. Когда Тобит закончил, во всех углах помещения послышался шелест. Закрытые глаза замигали. Пальцы начали сгибаться и разгибаться.
— Ты говоришь на их языке? — в изумлении прошептала я.
— На протяжении восьми лет я был для морлоков всем, Рамос. Думаешь, я не справлюсь с этими стекляшками у меня под ногами?
Он повернулся к предкам и заговорил снова, очень отчетливо, широко раскинув руки.
В одном углу поднялась стеклянная рука, а за ней стеклянная голова, удивленно мигая глазами. Кто‑то вздохнул. Кто‑то глубоко задышал.
— Мне казалось, у них мозги превратились в кашу, — прошептала я.
— Им просто скучно. Можно привлечь их внимание, только если сказать что‑нибудь такое, чего они никогда не слышали.
— И что же ты им сказал?
— То, что запомнил из «Генриха V». Какой‑то засранец адмирал ввел для инструкторов в Академии курс Шекспира. Ну, я и сказал этим стекляшкам: «Снова в бой» и прочий вздор в том же духе. Соберитесь с силами, заставьте кровь быстрее бежать по жилам, сломайте дверь. Черт меня побери, если я знаю, как перевести «День святого Криспиана» .
Предки наверняка мало что понимали из его речей — вряд ли Тобит сумел пронять их стихами Шекспира… да еще с ходу переводя их по памяти. Сильнее всего тут сработал эффект новизны: впервые человек в серебристой одежде разглагольствовал перед ними, призывая напасть на Францию. Думаю, именно это заставило их подняться.
Руки сжались в кулаки. Спины горделиво распрямились. Тобит сделал жест в сторону запертой двери.
Спустя несколько мгновений дверь уже не представляла собой препятствие.

МОЙ ПОДАРОК

— Дальше я сама справлюсь! — закричала я, обращаясь к Тобиту.
В ушах все еще стоял звон, с которым стеклянные плечи — мощные, как у носорогов! — бились в металлическую дверь.
— Уверена? — спросил он.
— Возвращайся на корабль, а то опоздаешь.
— А если тебе понадобится помощь?
— Не упрямься, Филар. Я дарю тебе билет домой… этой мой подарок ко дню рождения.
— Гляньте‑ка! Она уже воображает, будто научилась манипулировать людьми. — Он отдал мне салют… точнее, это была пародия на салют. — Побереги себя, Рамос. Сделай что‑нибудь неразумное, прежде чем Джелка сделает это с тобой.
Он повернулся и заковылял прочь. Мгновенье я смотрела ему вслед, а потом отсалютовала в ответ. Назовем это еще одним подарком ко дню рождения.

В ЛЕСТНИЧНОМ КОЛОДЦЕ

Передо мной был спиральный скат, или уклон, высотой в восемьдесят этажей. Как бы ни поджимало время, идею бежать по нему следовало отмести сразу; я просто пошла вперед, спрашивая себя, надолго ли меня хватит даже при такой медленной ходьбе. Высоко наверху слышалось звяканье стекла по стеклу. Речь Тобита так раззадорила предков, что они не ограничились разрушением двери, а ринулись вперед, что‑то завывая; наверно, клялись, что прольют французскую кровь или как там они поняли, что им предстоит сделать. Я даже не пыталась держаться вровень с ними. Они не только были несравненно быстрее и сильнее, чем я со своей бренной плотью; им не надо было беспокоиться о том, чтобы беречь силы. В лестничный колодец изливалось то же самое излучение, что и в основные помещения башни. Пока предки бежали по уклону, подпитка энергией продолжалась.
Была и еще одна причина, по которой я не пыталась догнать предков: мне требовалось время, чтобы решить, как одолеть Джелку. Сначала вырвать у него «станнер» — это очевидно. У меня было перед ним одно серьезное преимущество: сквозь щиток шлема Тобита я все видела ясно. Джелка же в своем костюме будет наполовину слеп. Если дело дойдет до схватки на кулаках, я определенно окажусь в выигрыше.
Если, конечно, он не выстрелит в меня прежде. Один акустический удар, и я проваляюсь без сознания шесть часов… или до тех пор, пока Джелка не прикончит меня.
Как избежать этого? Если я смогу пробраться наверх украдкой и напасть на него прежде, чем он меня заметит, то дело будет сделано; но если он увидит меня раньше…
— Идиотка! — вслух обругала я себя. — Почему ты не взяла свой «станнер»?
И все же мысль использовать оружие — как это запросто делал Джелка — вызывала у меня отвращение. Я понимала, что это чистой воды глупость, — учитывая, что стоит на кону, мне следовало мечтать о том, чтобы безжалостно выстрелить Джелке в спину, если представится такая возможность. Но ведь неслучайно до этого момента мысль о собственном «станнере» даже не всплывала в моем сознании — как будто действовал некий подсознательный запрет. А теперь уже поздно было бежать за ним…
Что еще можно использовать как оружие? Я мысленно порылась в своих свисающих с пояса сумках, в данный момент скрытых под защитными штанами и рубашкой. Что у меня там? Все, что требуется для взятия образцов почвы, маленькая дисковая камера, «аптечка» первой помощи…
…в которой есть скальпель.
Там, в глубине лестничного колодца, я прислонилась к стене и рассмеялась. Не в силах остановиться, я засунула руку под серебристую рубашку, нашарила сумку с «аптечкой» и вытащила скальпель.
Скальпель.
— Это будет честно, — сказала я, обращаясь к стенам.
Хотя и сама до конца не понимала, что имею в виду. Чтобы придать скальпелю вес, я привязала к рукоятке несколько трубок, предназначенных для образцов минералов. Они были не шире моего пальца, но внутри выложены свинцом — на случай, если образец окажется радиоактивен. Когда я закончила, получился хорошо сбалансированный, тяжелый нож, пригодный и для нанесения удара, и для броска. Меня так и подмывало вскинуть его и сказать:
— Ярун, этим я обязана тебе.
Но ничего такого я не сделала. Рано или поздно мы перерастаем тягу к драматическим жестам.

НА ВЕРХУ УКЛОНА

Примерно на полпути наверх я прошла мимо первого стеклянного тела: предок без внешних признаков повреждения. На следующем этаже их было уже два. Я остановилась и быстро осмотрела их. Они пробормотали что‑то и повернулись ко мне спинами.
— Устали подниматься? — спросила я. — Я тоже.
Их энтузиазм явно сходил на нет. Кто не заскучает, поднимаясь этаж; за этажом, когда по дороге ничего не меняется? Чем ближе к верхнему этажу, тем больше тел попадалось… и, наконец, на восьмидесятом этаже я обнаружила последнего предка, лежащего в открытом дверном проеме, ведущем к выходу с уклона. Он, видимо, до последнего держал себя в руках, сосредоточившись на поставленной задаче, надеясь, что в конце его ждет нечто волнующее и забавное. Однако наверху обнаружил лишь комнату, ничем не отличающуюся от тех, что внизу, и от разочарования у него подкосились колени.
«Добро пожаловать в корпус разведчиков», — подумала я.
Я не стала с ходу бросаться в комнату. Джелка наверняка слышал, как дверь открылась; может, прямо сейчас он лежит в засаде, с «станнером» наготове. Я ждала, прислушиваясь, целых пять минут по своим часам; может, ждала бы и больше, если бы кое‑что не услышала.
Грохот.
Рев.
Вибрация под ногами.
«Кит» взлетел.

ВЗЛЕТ

Это было то еще зрелище: люк в потолке пещеры открылся, и стеклянный «кит» вознесся к небу в облаках дыма и пламени. Я помолилась за тех, кто был на борту, и, настороженно оглядываясь, вошла в дверь. Вряд ли появится лучший момент, чтобы проскользнуть украдкой; рев корабля заглушал звук моих шагов.
Я кралась вперед со скальпелем в руке.
Взлет корабля заставил стеклянное здание задрожать. Предки на уклоне в последнем пароксизме интереса подняли головы… недовольно надули губы и улеглись снова.
Меня и Джелку разделяли три комнаты.
Комната 1: рев снаружи усилился; видимо, корабль пролетал прямо над зданием, опаляя башню изрыгаемым пламенем.
Комната 2: рев уходил в сторону и вверх, вверх, но все еще бил достаточно силен, чтобы все городские здания отзывались на него звонким эхом.
Комната 3: шум внезапно ослабел; корабль вырвался на простор, где звук мог свободно распространяться по всем направлениям. Эхо все еще заглушало звук моих тихих шагов; если бы только Джелка не смотрел в эту сторону…
Но он смотрел прямо на дверь; и дуло его «станнера» было нацелено туда же.
— Не двигайся, — с показным спокойствием произнес он. — Я нажму на спусковой крючок быстрее, чем ты успеешь скрыться.
Я понимала, что он прав.

ВОЗЛОЖЕНИЕ ВИНЫ 

— Кто ты? — тоном светской беседы спросил он. — Уллис? Каллисто?
В первый момент его вопрос сбил меня с толку, и только потом я осознала, что он не может разглядеть мое лицо сквозь затененный щиток шлема.
— Это я, Фестина.
Он резко втянул воздух под своей маской.
— Фестина? Конечно, — он сделал «станнером» жест в сторону моей руки. — Мог бы догадаться по скальпелю. По‑прежнему предпочитаешь это оружие?
Ох!
— Ну, ты и дерьмо.
— А все ты виновата. Загнала меня в угол. Если бы ты оставила мне выбор…
— Избавь меня от своих оправданий.
— Но ведь ты действительно во всем виновата! — воскликнул он. — Ты вынудила меня стрелять в Весло, прекрасно сознавая, что это может убить ее. Ты лишила меня возможности остаться разведчиком… ну, я и стал кем‑то другим.
— Опасным неразумным существом.
— Совершенно верно. И пусть даже мне предстоит быть проклятым на вечные времена, наконец‑то я могу позволить себе действовать в соответствии с этим званием.
Я вздохнула.
— Я не в настроении выслушивать твою болтовню. Ты не сумел произвести на меня впечатление как обычный человек и теперь хочешь добиться того же в роли злодея. Выглядит душераздирающе.
— Я не пытаюсь произвести на тебя впечатление…
— Нет, пытаешься! — закричала я… не потому, что надеялась убедить его, а чтобы заглушить шум за спиной. — Если бы ты не хотел произвести впечатление, то выстрелил бы в то же мгновение, когда увидел меня. Но тебе требуется позлорадствовать. Тебе требуется оправдать себя. Тебе требуется выставить себя этаким злодеем, обреченным творить мерзости, в то время как ты просто жалкий засранец. Если разобраться, Джелка… ты хочешь уничтожить мир, потому что никто не любит тебя!
— Ты любила меня когда‑то, — возразил он. — Ты обожала меня. И не ты одна. Еэль обожала меня. Весло обожала меня…
— Я — нет! — закричал голос у меня спиной. И мимо моей головы просвистел топор.

ЕЩЕ ОДНА СХВАТКА

Чувствовалось, что топор не был брошен уверенной, сильной рукой. Его появление было достаточно неожиданным, чтобы застать Джелку врасплох, и все же он лишь рукояткой задел предплечье, пролетел мимо, врезался в стену и с грохотом упал на пол.
Джелка вскинул «станнер».
В отличие от топора, мой скальпель был нацелен точно. Бросив его, я упала на пол. Скальпель вонзился в пальцы Джелки, он вскрикнул и выронил оружие.
— Ха! — мимо меня пронеслась Весло. — Ты убил мою сестру, проклятый разведчик! Ты пытался убить меня. Теперь посмотрим, кто из нас может умереть.
Она двигалась замедленно, на подбородке засохли следы жидкости. И все же у нее хватило сил, чтобы выйти из коматозного состояния и осознать, что происходит; у нее хватило упорства — и желания отомстить — чтобы преодолеть восемьдесят этажей.
Весло кинулась на Джелку, протягивая руки к его горлу. Чувствовалось, что она нетвердо стоит на ногах. Джелка увернулся, бросив быстрый взгляд в сторону своего «станнера», но тот лежал слишком далеко. И тогда метнулся совсем в другом направлении: к генератору поля «сперматозоида».
— Нет! — закричала я.
Маньяк собирался включить генератор. Если ему это удастся, через мгновение возникнет «хвост» длиной в тысячи километров, произвольно мотающийся в космосе и выкачивающий туда атмосферу планеты. Сам генератор был надежно закреплен на станине — в отличие от нас троих. Мы улетим в заледеневшую пустоту мгновенно.
Больше ничего под рукой не было, поэтому я сдернула с головы шлем и метнула его через всю комнату, угодив Джелке в затылок. Удар сопровождался звучным треском. Ламинира отбросило вперед, прямо на черный «гроб» генератора… но руки у него все еще шевелились, пытаясь нащупать выключатель активатора.
— Останови его! — закричала я. — Эта машина убьет всех!
Весло занесла ногу и ударила Джелку в бок — не слишком ловко, но достаточно сильно, чтобы он подскочил, перевернулся и рухнул обратно на «гроб», но уже спиной. Не знаю, ближе или дальше он теперь был от выключателя; однако наш противник все еще оставался в сознании, шевелился, шарил руками, надеясь запустить машину.
Не имея времени подниматься, я поползла по полу к «станнеру», не спуская взгляда с Ламинира, затем схватила оружие и выстрелила не целясь — даже если я не вырублю противника совсем, в какой‑то степени конус звукового удара заденет его. Однако я не учла, насколько мощнее был усовершенствованный «станнер». Ультразвуковой удар обрушился на стену над головой Джелки и расколол ее вдребезги; вниз полетел дождь стеклянных осколков, в стене башни образовалась огромная дыра.
Воздух со свистом устремился наружу, осколки засыпали защитный костюм Джелки. Они, конечно, не могли причинить ему вреда — в отличие от занесенного над ним топора.
Весло попыталась разрубить своего возлюбленного точно так, как рубила стволы деревьев — мощный удар был нацелен прямо ему в грудь. Если бы женщина была в форме, Ламинир не смог бы блокировать удар; однако сейчас она была слаба и измучена. Он схватил топор за рукоятку обеими руками и остановил его.
На мгновенье они так и замерли: Джелка отталкивал от себя топор, Весло пыталась продавить его вниз, целя в грудь. Потом она прошептала:
— Проклятый разведчик. Вот что значит расходный материал.
Весло отпустила топор, схватила Джелку за руки и вместе с ним прыгнула прямо в дыру в стене.

ЧАСТЬ XVIII КОГДА ИЗ ЯИЦ ВЫЛУПЛЯЮТСЯ ПТЕНЦЫ

Я ОТТЯГИВАЮ ВРЕМЯ. Я ВЫХОЖУ НАРУЖУ

Я направилась к окну, чтобы выглянуть в него, но на полпути остановилась. Зачем туда смотреть?
Стремясь защитить глаза от радиации, я подняла шлем и надела его. От запаха внутри мне снова чуть не стало плохо. Честно говоря, много от чего можно было потерять сознание.
Несколькими резкими движениями я оборвала проводку между генератором и батареей. Хотелось повредить механизм более фундаментально, но я не знала, насколько это безопасно. В башне находились другие люди; если генератор содержит ядерные материалы или антиматерию, можно спровоцировать взрыв.
Не хочу, чтобы еще кто‑нибудь пострадал.
Разблокировать лифт оказалось нетрудно — Джелка просто установил на панели управления примитивную микросхему. Отсоединив ее, я спустилась на нижний этаж и осторожно разложила на полу всех предков, которых Джелка собрал в груды. Это позволило мне на какое‑то время оттянуть выход наружу.
И все равно в конце концов выйти пришлось.
Джелка был мертв — ни один человек не уцелеет после такого падения.
Он не дал Веслу зарубить себя, но это не спасло его.
Иногда я думаю, что, может быть, Весло и выжила бы, если бы не полученные раньше повреждения. Однако еще до падения она уже была полумертва — и теперь наступил конец. Она не дышала, сердце не билось.
Оказывается, и Весло может умереть.
Я отнесла ее в башню и снова положила на пол, и топор тоже, рядом. Может, излучение оживит ее, даже после всего случившегося; но я не стала дожидаться, произойдет ли это.
Джелку я оставила на улице.

ПУСТОШЬ

На центральной площади было пусто, если не считать стоящего в стороне «орла». Я несколько раз позвала:
— Филар!
Однако единственным ответом мне было эхо. Видимо, он успел на корабль.
В городе воцарилась тишина. И пустота. Это было невыносимо. Внезапно я обнаружила, что сижу в «орле» и кричу:
— Увези меня отсюда, сейчас же, лети!
Панический вопль. Двигатели взвыли, самолет поднялся и вылетел наружу через все еще распахнутый после отлета корабля люк. В городе некому закрыть его, и он может остаться открытым навсегда.
Снаружи низко нависало серое небо, но на открытом воздухе все же было легче, чем в покинутом городе. Паника пошла на убыль; до меня дошло, что глупо было улетать так поспешно. В городе осталось снаряжение разведчиков — вещи, которые вполне пригодятся, если мне предстоит провести на этой планете остаток своих дней.
Именно это мне и предстоит.
Однако возвращаться немедленно вовсе не обязательно. Можно побыть снаружи… понаблюдать за птицами… поискать яйца для новой коллекции…
Я велела «орлу» приземлиться около ободранного «жаворонка»; в этом было что‑то символическое. Когда самолет опустился, я какое‑то время просто сидела внутри, слушая, как остывают двигатели, и глядя на клубящиеся над горными пиками облака. Я чувствовала себя полностью опустошенной; не хватало сил даже на то, чтобы выбраться наружу. В конце концов, однако, я заставила себя пошевелиться. Спустилась на землю, сняла шлем Тобита и задышала полной грудью.
За моей спиной под чьими‑то шагами захрустел камень.
Я медленно повернулась; слишком выгорело все внутри даже для того, чтобы сработали защитные рефлексы. Если кто‑то тут остался, это мог быть только разведчик… возможно, один из стариков, проведший на Мелаквине несколько десятилетий и в последний момент испугавшийся возвращения в прежний мир, который наверняка сильно изменился.
Женщина в адмиральской форме.
— Фестина Рамос? — удивленно выпалила она. Я отсалютовала.
— Адмирал Сил. Приветствую вас на Мелаквине.

НАПАРНИЦА ЧИ

Сил не отвечала. Сначала я подумала, что она разглядывает мою щеку; потом возникло впечатление, будто она вообще ничего не видит, хотя ее взгляд был прикован к моему лицу.
— Ты оставила мне свою коллекцию яиц, — наконец сказала она.
— Да.
— Тогда я и начала догадываться, что тебя отослали на Мелаквин.
— И поэтому вы здесь?
— Наверное. Я подумала…
— Вы вспомнили, что когда‑то сами были разведчиком, — сказала я. — Выглядели в точности как я, и вас тоже выбросили на Мелаквин. Вы пришли, чтобы спасти меня?
— Не знаю, зачем я пришла, — ответила она. — Я пришла… пришла, чтобы посмотреть. На город. У меня и в мыслях не было, что здесь кто‑то есть. Наши датчики засекли взлет корабля; я думала, все улетели. — Она помолчала. — Всех в Высшем совете хватит удар, если они узнают, что я была здесь.
— И вы не рискнете огорчить их. А то они запросто снова отошлют вас сюда. Как Чи. Вам известно об этом?
— Я узнала, что случилось с Чи, когда все уже было кончено. То, что они отправили с Чи тебя… возможно, Совет хотел таким образом сделать мне определенный намек.
— Вот, значит, что мы такое? Просто намек для вас?
Она покачала головой:
— Чи всегда был для них колючкой в заднице. Эта его шпионская сеть… совали нос повсюду, фиксировали все промахи бюрократов. Умные советники понимали, что нуждаются в нем, но те, кто просто любит власть… Некоторые люди терпеть не могут, когда вмешиваются в их дела, даже если это делается ради спасения их же задниц. В конце концов Чи удалось застать врасплох, и его вышвырнули сюда.
— Его вышвырнули сюда, — повторила я. — Он умер у меня на глазах.
Адмирал Сил склонила голову.

КАК МОЖНО ДОБИТЬСЯ ПОНИМАНИЯ

После паузы она пробормотала:
— Нужно выбираться отсюда.
— К чему такая спешка?
— Фестина, еще с тех пор, как мы с Чи сбежали отсюда, Высший совет установил в этой системе два пикета, два сторожевых корабля — чтобы никто больше не смог покинуть Мелаквин. Думаешь, я впервые пытаюсь высадиться здесь? Я адмирал; я имею в своем распоряжении корабль. Сколько раз я пыталась прорваться сюда! Но пикеты всегда заворачивали меня обратно. Когда мне переслали твою коллекцию яиц, я снова полетела сюда, спрашивая себя — может, пора наконец бросить вызов сторожевым кораблям? Я спряталась в системе облака Оорт и попыталась собраться с мыслями. Потом, внезапно, отсюда взлетел корабль, — она улыбнулась. — Пришлось сторожевикам заняться делом. Оба они погнались за кораблем разведчиков и сейчас, без сомнения, уже далеко в космосе. — Сил схватила меня за руку. — Я поняла, что у меня появился шанс, и воспользовалась им, Фестина. Впервые за сорок лет я смогла приземлиться на Мелаквине. Пришла, чтобы взглянуть на свой старый город. Пришла, чтобы повидаться со стеклянными друзьями… — Она покачала головой. — Не важно… Вместо этого я нашла тебя. Наши датчики засекли полет твоего самолета. И теперь у тебя появился шанс сбежать! Другим это не удастся — сторожевые корабли подцепят их лучом и притащат обратно. Но пока сторожевые корабли отсутствуют, мы с тобой можем скрыться. Пошли, Фестина. Второго такого шанса может не быть никогда.
— Значит, я должна сбежать и бросить остальных пропадать? Именно так вы с Чи и вели себя все этим годы.
Удар попал в цель.
— У нас нет времени дискутировать…
— Лично у меня времени хоть отбавляй, — ответила я. — Я так понимаю, вы с Чи нашли в этом городе действующий космический корабль…
— Да, но…
— И улетели на нем, наплевав на остальных разведчиков, застрявших на этой планете…
— Это был маленький корабль, и мы не знали, как отыскать других…
— Потом, — продолжала я, будто не слыша ее, — вы вернулись в Технократию и, спасая свои шкуры, заключили с Высшим советом сделку. Вы держите рты на замке, а в обмен Совет делает вас адмиралами. Правильно? И дальше вы с Чи заняли высокие посты, а разведчики продолжали исчезать.
— Фестина, ты не понимаешь…
— Нет, адмирал, — перебила я Сил. — Вы выбрали неподходящий день, чтобы добиться моего понимания, — я с отвращением отвернулась от нее. — И вы выбрали неподходящую женщину, чтобы спасти ее. — Я зашагала к «орлу», крикнув через плечо: — Просто потому, что я напоминаю вам себя в молодости…
— Фестина…
Что‑то в ее тоне заставило меня обернуться. Она целилась в меня из «станнера».
— Похоже, у этого оружия ко мне слабость, — сказала я.
И потом она выстрелила.

ОФИЦЕРСКАЯ КАЮТА

Я очнулась в постели, в обычной офицерской каюте на борту космического корабля. В голове пульсировала свинцовая боль, как всегда после выстрела «станнера». В некотором роде эта боль была благословением — она не давала мне сосредоточиться на неприятных мыслях, теснившихся в глубине сознания.
Насколько я желала лежать без движения, вздрагивая каждый раз, когда боль особенно сильно пульсировала во лбу, настолько же на меня давила физическая потребность облегчиться, что вполне естественно после нескольких часов бессознательного состояния. Со стонами я приняла вертикальное положение и сидела на краю постели, пока перед глазами не перестали вспыхивать багровые пятна. Потом я заковыляла в туалет, сделала свое дело, но не смогла встать и теперь сидела, бездумно глядя в стену.
В голове билась боль. Я отсчитала шестьдесят тупых ее приливов, после чего поплелась обратно. Проходя мимо письменного стола, я заметила записку со словами «это может помочь» и лежащую на ней белую таблетку. Я немедленно проглотила ее — из тех соображений, что хуже все равно быть не может.
Спустя несколько минут боль слегка отступила: достаточно, чтобы появились силы оглянуться. Да, я находилась в офицерской каюте, почти точно такой же, какая была у меня на «Палисандре», но в зеркальном отражении — то, что там было слева, здесь находилось справа, и наоборот. Украшения отсутствовали, однако у двери в ряд стояли три упаковочных ящика. Я открыла ближайший и увидела множество мелких предметов, завернутых в куски ткани.
Яйца.
Моя коллекция.
Слезы побежали из глаз. Я не решалась коснуться ни одного; просто смотрела на матерчатые свертки, пересчитывая снова и снова лишь те, что лежали наверху.
— Это глупо, — вслух произнесла я. — Потерять Яруна, Чи, Весло и теперь так радоваться каким‑то яйцам?
Но я радовалась, очень радовалась. Выходит, я потеряла не все. Не все.

ЗВЕЗДЫ

Открылась дверь, вошла адмирал Сил. Перед адмиралом любая дверь откроется, даже если ты не даешь разрешения войти.
— Ты проснулась, — сказала она. — Извини за грубость, но мы теряли драгоценное время.
— Вы выстрелили в меня. Чего еще можно ожидать от адмирала?
— Нет, — возразила она. — Настоящий адмирал приказал бы кому‑нибудь выстрелить в тебя. В душе я все еще разведчик.
Я не сумела сдержать улыбку, но вдруг меня словно ударило.
— Вы ведь не везете меня обратно в Технократию?
— Если пожелаешь, я высажу тебя на одном из окраинных миров. Адмирал может приказать изменить курс по своей прихоти.
— Вы не можете высадить меня нигде, кроме Мелаквина. Лига убьет меня при первой же попытке выйти в космос. Я убийца. — Она вопросительно вскинула брови. — Да‑да. Я убила своего напарника. И убила бы Джелку, если бы Весло не опередила меня.
— Фестина, мне что‑то не верится…
— А вы поверьте! — взорвалась я. — Я опасное неразумное существо. И теперь, когда вы все знаете, ваша жизнь тоже на прицеле. Если этот корабль покинет систему Мелаквина, нам обеим крышка.
— Тогда давай пройдем на капитанский мостик. Она повела меня из каюты, потом по коридору, вверх по трапу и через люк в коридор, куда выходил капитанский мостик. Мимо нас прошел человек в зеленом — так одеваются те, кто занимается общественными науками — и отсалютовал… сначала адмиралу, потом мне, хотя я была все в тех же юбке и куртке, которые соорудила из остатков защитного костюма. Он, наверно, подумал, что я гражданское лицо, а из гражданских на судах флота бывают, как правило, сановники высоко ранга.
— Адмирал на мостике! — послышался чей‑то крик, как только мы вошли.
Несколько человек вытянулись по стойке «смирно», но остались на своих местах. Даже космонавты понимают, что протокол — это одно, а служебные обязанности — совсем другое.
— Капитан Линг, — обратилась Сил к сидящему в капитанском кресле мужчине, — будьте любезны, активируйте обзорные экраны.
— Да, мэм.
Он нажал на кнопку, и на главном экране засияла россыпь звезд. Обычное зрелище. Только звезды, ни одного корабля в поле зрения. Как правило, в полете обзорные экраны выключают, чтобы не отвлекать экипаж от наблюдения за показаниями приборов, что гораздо важнее, чем пялиться на звездное небо.
— Ну, разведчик Рамос, — Сил кивнула на экран, — и что ты там видишь?
— Звезды.
— Капитан Линг, — продолжала Сил, — на каком мы сейчас расстоянии от Мелаквина?
Линг кивнул навигатору, и тот ответил:
— 9.27 световых года, мэм.
— Мы в космосе?
Навигатор удивленно уставился на нее:
— Да, мэм.
— В глубоком космосе? Поблизости нет никаких звездных систем?
— Да, мэм.
— Благодарю вас, — сказала Сил. — Продолжайте полет.
Она направилась в сторону коридора, но спустя несколько мгновений вернулась, взяла меня за руку и потянула за собой.
— Поняла? — негромко спросила она. — Что бы ты ни сделала, ты отнюдь не неразумное существо.
В таких вещах Лига никогда не ошибается. Мы в глубоком космосе, но по‑прежнему живы; значит, Фестина, ты не убийца. — Она одарила меня улыбкой. — Это почти то же самое, как если бы Бог лично объявил, что ты невиновна.

ИСТОРИЯ АДМИРАЛА СИЛ

По возвращении в каюту я рассказала Сил все. Это происходило совсем иначе, чем когда я изливалась перед Джелкой. Тогда я пыталась достучаться до него, отчасти апеллируя к его здравомыслию, отчасти к своему собственному. Сейчас я старалась придерживаться фактов, прослеживать цепочки причин и следствий, понять, почему Лига пощадила меня. Сил молчала, пока я говорила, — не убеждала меня, что смерть Яруна — просто несчастный случай, не высказывалась по поводу того, что мне следовало, а что не следовало делать. Адмирал просто слушала, давая мне возможность высказаться. Когда я закончила, она спросила:
— Что ты теперь хочешь предпринять?
— Помимо того, что вышвырнуть весь Высший совет в космос?
Она не улыбнулась.
— Это и есть то, что ты считаешь нужным сделать, Фестина?
— Кто‑то же должен. Почему не я? Или, если уж на то пошло, почему не вы?
— Думаешь, мы с Чи имели реальную возможность повлиять на Совет? — Она покачала головой. — Чего мы только не предпринимали! Все глупости, которыми напичканы телевизионные сериалы. Письма с пометкой ПЕРЕДАТЬ ПРЕССЕ, ЕСЛИ С НАМИ ЧТО‑НИБУДЬ СЛУЧИТСЯ. Показания под присягой, прошедшие проверку на детекторе лжи. План разоблачить Совет публично… И прочая наивная чепуха. Все, чего мы сумели бы добиться от Совета, это заставить его пожертвовать каким‑нибудь козлом отпущения, которого понизили бы в должности. Однако мы не добились и этого. Нас перехитрили. Слишком долго мы строили планы и раскачивались. Совет оказался расторопнее.
— Каким образом?
— Нам показали сфабрикованные документы, доказывающие, что у нас с головой не в порядке… письма с якобы нашими жалобами. В сговоре участвовали все. Может, мы могли бы оспорить эти документы в суде — если бы сумели доказать, что там сплошная ложь. Но такой возможности у нас не было, — она развела руками и бессильно уронила их. — Что нам оставалось делать? Предложенная Советом альтернатива выглядела лучше, чем оказаться за решеткой в качестве лжецов или параноиков.
— Эта альтернатива сводилась к тому, чтобы стать одной из них! — выпалила я. — Как вы могли пойти на это?
— Может, я и адмирал, — возразила Сил, — но я вовсе не стала одной из них. Очень важное различие. На неземном флоте много адмиралов, всего семь разных категорий. В Высшем совете заседают только адмиралы самого высокого ранга. Большинство остальных честно делают свое дело — проталкивают документы, организуют то один проект, то другой; в общем, заставляют колесики вертеться. Совет определяет лишь политику. Мы с Чи даже не были адмиралами в традиционном смысле этого слова. Мы были офицерами «без портфеля», если можно так выразиться. Или, скажем, офицерами вне политики — без обязательств перед кем бы то ни было, потому что мы никого не просили оказывать нам любезности, и без честолюбивых устремлений к власти. Трезвые головы в Совете понимают, что им нужны такие люди, как мы, — чтобы выявлять слабые места, «выгребать мусор»… собственно, именно для того же им нужны и разведчики. Люди, которые делают дело, Фестина. Чей менталитет не позволяет им занять позицию «это не моя проблема», не позволяет оставаться в стороне.
— Чи создал свою шпионскую сеть, чтобы приглядывать за планетарными администраторами, — продолжала Сил. — Я сделала то же самое внутри Адмиралтейства. Мы выполняли важную работу, Фестина. Спасли множество жизней, которых в противном случае погубила бы чья‑то жадность или халатность. Я горжусь тем, что делала, даже если ради этого мне пришлось надеть адмиральскую форму.
— И однако, вы позволяли им отсылать разведчиков на Мелаквин, — сказала я.
— А как мы могли помешать? Высшему совету нравится использовать планету для решения своих проблем. Это удобно. И Лига Наций не возражает. Вот что радует Совет больше всего; Лига не осуждает их. Если бы Лига вмешалась — если хотя бы возникло предположение, что Лига может вмешаться, — Совет тут же свернул всю бы эту деятельность. Их бросает в дрожь от одной мысли, что на них может быть повешен ярлык «неразумного правительства».
— Как это получилось с гринстрайдерами, — пробормотала я.
— Вот именно. На протяжении всех этих сорока лет я ломала голову, как вовлечь Лигу в проблему Мелаквина, но ни на миллиметр не продвинулась. Посылать людей на планету, так похожую на Землю, не означает подвергать их жизнь опасности… Мелаквин безопаснее любой другой планеты галактики.
— Да‑а‑а… — задумчиво протянула я.
— Поверь, — продолжала Сил, — время от времени я пыталась спасти разведчиков, но пикеты у Мелаквина всякий раз останавливали меня. Ты первый человек, с которым этот номер прошел, и то лишь потому, что «кит» отвлек внимание сторожевых кораблей. Я пыталась помогать, чем могла. К несчастью, Совет разделался с Чи, когда я была занята другими делами. Я узнала обо всем, лишь получив твою коллекцию…
— Адмирал, — сказала я, — мне ясно, что я хочу предпринять.
— Что?
— Прежде всего, мы летим на Новую Землю и добиваемся аудиенции у Высшего совета…

ПАЛАТА ВЫСШЕГО СОВЕТА

Когда мы входили в штаб‑квартиру Адмиралтейства, охранники бодро отсалютовали — адмиралу Сил, конечно, не мне. На мне был черный комбинезон без знаков различия — один из пяти дозволенных вариантов формы разведчика, но такую одежду могли носить и гражданские лица. Из‑за отсутствия какого‑либо уродства в моем облике охранники, по‑видимому, приняли меня за ремонтного рабочего. Добиться доступа в Палату Высшего совета оказалось гораздо труднее: этим, естественно, занималась Сил. Она раз двадцать повторила слова «срочная необходимость» и «безотлагательно», прежде чем нас неохотно пропустили. Кто‑нибудь другой, может, никогда бы не заставил бдительных привратников уступить; однако в качестве полуофициального уполномоченного представителя внеземного флота по аварийным ситуациям Сил имела право в случае кризиса требовать немедленной аудиенции. После того как под ее напором сдался последний бюрократ, наше ожидание в приемной Совета продолжалось не больше пяти минут: ровно столько, сколько требовалось для сканирования нас на предмет отсутствия спрятанного оружия и подтверждения личности Сил.
Никто не позаботился о том, чтобы подтвердить мою личность; если бы они это сделали, то наверняка не пришли бы в восторг, обнаружив разведчика, которому следовало находиться на Мелаквине.
Перед нами распахнулась дверь. Адмирал решительно зашагала вперед, я следовала за ней, отставая на два шага.
Когда Сил остановилась у стола, председатель Совета, адмирал Винсенс, вежливо улыбнулся, но не пригласил ее сесть.
— Адмирал Сил, у вас возникла срочная необходимость встретиться с нами? — спросил он.
— Да, есть безотлагательная проблема, которую Совет должен немедленно рассмотреть, — ответила Сил. — Однако не у меня одной возникла срочная необходимость встретиться с вами, — она сделала жест, приглашая меня выйти вперед. — Приступайте, разведчик.
Кое‑кто из адмиралов шепотом повторил слово «разведчик». Кроме Чи и Сил, я была единственным разведчиком, получившим доступ в Палату. Я отдала безупречный салют.
— Адмиралы, я, разведчик I класса Фестина Рамос, принесла вам важные вести с Мелаквина.
Теперь в перешептывании адмиралов отчетливо ощущался привкус враждебности. Я смотрела прямо перед собой, на Винсенса. Он ответил мне спокойным взглядом. Когда бормотание стихло, он сказал:
— Слышал о тебе, Рамос. Ты получила назначение обследовать Мелаквин под командой адмирала Чи?
— Да, сэр.
В первый момент меня удивило, с какой стати он потрудился узнать, каких разведчиков отправили вместе с Чи. Однако потом я вспомнила, что, скорее всего, меня и отобрали для этой миссии только потому, что адмирал Сил интересовалась мной.
— Полагаю, ваша безотлагательная проблема касается адмирала Чи? — спросил Винсенс. — Или тех разведчиков, которые не так давно попытались сбежать с Мелаквина? Вам наверняка известно, что они потерпели неудачу. Их корабль конфискован, а сами они возвращены обратно. Вы, видимо, собираетесь шантажировать Совет с целью изменить эту ситуацию?
— Нет, сэр, — ответила я.
— Тогда что вы хотите рассказать нам? — спросил он с вялой снисходительностью.
— Я хочу проинформировать Совет о том, что он отправил на Мелаквин опасное неразумное существо.
Услышав, как тяжело задышали сидящие за столом, я испытала едва ли не самое сильное чувство удовлетворения в жизни.
— Я имею в виду разведчика I класса Ламинира Джелку, — продолжала я. — Мне совершенно точно известно, что он убил на Мелаквине двух разумных существ и предпринял попытку геноцида с целью уничтожения всех разумных существ планеты. Джелка прибыл на Мелаквин по приказу Высшего совета. Следовательно, вся ответственность лежит на Совете.
— Почему мы должны тебе верить? — спросил какой‑то адмирал.
— Потому что я подтверждаю, что это правда, — ответила Сил. — Разве я когда‑нибудь лгала Совету? Джелка едва не уничтожил всю биосферу планеты.
— Но мы‑то тут при чем? — выпалил адмирал, сидящий справа. — Когда мы его посылали, он не был убийцей.
— Правильно, — согласилась я. — И все же превращение Джелки в неразумное существо произошло под воздействием того, что сделал Совет. Когда его вышвырнули на Мелаквин, он пришел в такую ярость, что это подтолкнуло его к убийству.
У адмирала Винсенса поубавилось вялой снисходительности.
— Более того, — продолжала я, — должна сообщить Совету, что присутствие разведчиков на Мелаквине губительно воздействует на местное сообщество. Имели место случаи изнасилования, всякого рода разрушения и загрязнение природной среды. Даже если такие действия не расцениваются Лигой как откровенное насилие, они несут в себе угрозу, которую Совет не может игнорировать.
— Разведчик! — рявкнул Винсенс. — Совет будет решать, что ему игнорировать, а что нет.
— Нет, адмирал, — ответила я, — Лига Наций будет решать.
Сил выступила вперед и положила на стол документ.
— Адмиралы, — заявила она, — предлагаю вашему вниманию официальный отчет этого разведчика обо всем, свидетелем чего она стала на Мелаквине. С учетом того, что в нем содержится, рекомендую Совету немедленно свернуть все исследовательские проекты на Мелаквине, ради безопасности разумных существ, обитающих на этой планете. Совет не имеет права отсылать потенциальных убийц в миролюбивое и беззащитное сообщество. Хочу заметить, случай с Ламиниром Джелкой подтверждает тот факт, что прошлое хорошее поведение отнюдь не гарантирует, что в подобных обстоятельствах человек и дальше будет оставаться разумным существом. Если вы по‑прежнему будете отправлять разведчиков на Мелаквин, Лига, безусловно, придет к выводу, что вас не волнует возможность того, что разъяренные, доведенные до отчаяния разведчики могут оказаться способны на убийство.
— Но мы же не знали, что там происходит! — запротестовал очередной адмирал.
— Теперь знаете, — сказала я. — И если вы не предпримите никаких мер к изменению ситуации, Лиге станет известно об этом.
Воцарилось молчание. Наконец адмирал Винсенс справился с собой.
— Благодарим за отчет, разведчик. Могу я попросить вас и адмирала Сил удалиться в приемную? Совет должен обсудить эту проблему.
Мы с Сил отсалютовали, сделали поворот кругом и покинули Палату.

НЕКОТОРЫЕ СООБРАЖАЮТ МЕДЛЕННО

Спустя десять минут вышел адмирал Винсенс. Когда дверь открылась, я услышала за нею взволнованные голоса; однако адмирал закрыл дверь слишком быстро, и я не успела разобрать, о чем речь.
— Некоторые соображают медленно. — Винсенс пожал плечами. — Думают, если вы обе исчезнете, мы сможем продолжать в том же духе. Теперь, когда стало известно, что это рискованно, мы обязаны предпринять определенные шаги. Любое другое поведение будет расценено как безразличие по отношению к угрозе разумной жизни. Высший совет заклеймят как сборище неразумных существ, и флот не выйдет в космос до тех пор, пока нас всех не снимут.
— И что вы намерены предпринять? — спросила я.
— При других обстоятельствах, мы могли бы вынудить некоторых советников взять вину на себя и подать в отставку; однако такими символическими жестами Лигу не обмануть. Мы должны предпринять реальные меры. У меня возникла мысль создать комиссию для пересмотра всей деятельности разведчиков с целью проанализировать, не подвергаем ли мы другие расы разумных существа излишнему риску.
— Подобные комиссии уже были, — сказала я.
— Были. — Винсенс одарил меня бледной улыбкой. — Однако эта комиссия станет исходить из того, что Лига за нами наблюдает, — он перевел взгляд на Сил. — Нам потребуется ваше участие, адмирал, когда мы будем решать, кто займется расследованием. Пусть это будут не лизоблюды… люди, достаточно честные, чтобы задавать честные вопросы.
— Одно имя я могу назвать прямо сейчас, — ответила Сил. — Фестина Рамос.
Я мгновенно напряглась, однако Винсенс одобрительно кивнул.
— Рамос стоит первой в списке, — согласился он. — Это должно продемонстрировать степень нашего раскаяния. Мы также включим в состав комиссии некоторых разведчиков с Мелаквина… им все равно рты не заткнешь. Полное разоблачение, полное признание вины… по крайней мере, за закрытыми дверями. Не стоит стирать свое грязное белье публично, — он невесело усмехнулся. — Хвала Господу, в Лиге множество миров, где не принято объяснять решения лидеров подчиненным.
— Сэр, — сказала я. — Если вы думаете, что я буду молчать…
Он вскинул руку, останавливая меня:
— Есть предложение, Рамос. Я пролистал твой отчет и заметил в нем определенную… политическую сдержанность. Неужели ты действительно хочешь, чтобы общество узнало о попытке какого‑то разведчика лишить обитаемую планету атмосферы? Общественный протест повредит корпусу разведчиков куда больше Высшего совета. Нет смысла теперь вытаскивать на свет божий эту историю. Ты победила… точка. Совет должен прекратить посылать разведчиков на Мелаквин. Мы должны пересмотреть всю политику в отношении разведчиков, признать свои ошибки и сделать все, что в наших силах, чтобы исправить их. И возместить причиненный ущерб, конечно, — тебе и остальным пострадавшим. В свете всего вышеизложенного… ты хотела бы стать адмиралом?
— Не особенно.
Винсенс пожал плечами:
— Это меня не удивляет. Тем не менее думаю, в итоге ты согласишься. Место Чи вакантно… подожди, не разражайся проклятиями. Да, он тоже жертва огромной несправедливости. Комиссия, в частности, должна решить, чья голова полетит в качестве наказания за это. Тем временем, однако, у Чи должен быть преемник. Поскольку большинство его шпионов — бывшие разведчики, нам кажется, они станут успешнее сотрудничать с тем, кто сам вышел из корпуса.
— Не хочу я быть адмиралом, — ответила я. — От этой мысли у меня все переворачивается внутри.
— Фестина, — вмешалась в разговор Сил, — это очень важная работа. Мне понятны твои чувства… я сама их испытывала сорок лет назад. Однако кто‑то ведь должен продолжить дело Чи. Кто‑то должен взять ответственность на себя.
— Я разведчик I класса, — возразила я. — До адмирала еще больше десяти званий.
— Люди Чи научат тебя, что нужно делать, — сказал Винсенс. — У него прекрасный персонал. И они, и правительственные лидеры — все будут относиться к тебе с уважением. Ты умная, серьезная женщина, и, что важнее всего, ты разведчик, который не выглядит… как разведчик. Из тебя получится первоклассный адмирал.
Дыхание у меня перехватило, но я заставила себя сохранять спокойствие.
— Хорошо, — сказала я. — Я продолжу дело Чи.
— Отлично, — улыбнулся Винсенс.
— И ради благополучия корпуса я не стану посвящать общественность в то, что Джелка сделал на Мелаквине.
— Тоже правильно.
— И я согласна стать адмиралом.
— Договорились, — кивнул Винсенс.
— Но… — я потянулась к щеке и с силой впилась в нее ногтями. Искусственная кожа сдиралась, словно клейкий пластырь. — Я буду адмиралом, который выглядит как разведчик.

МОЯ ВТОРАЯ ЦЕРЕМОНИЯ ВЫПУСКА

Ну, вот…
В тот день в Академии проходила ежегодная церемония выпуска. Как всегда, на подиуме сидело много адмиралов. Как всегда, один из них открывал церемонию.
В том году этим адмиралом была я.
Я — с багровым родимым пятном. С безобразным пятном, предметом моей гордости.
Преподаватель, представляющий меня, сказал, что я была разведчиком, который сделал много хорошего, в частности заседал в комиссии по пересмотру деятельности разведчиков и добился больших перемен.
Будем надеяться, что все это правда.
Я стояла перед выпускниками, собираясь рассказать, как сильно изменился их мир.
— Приветствую вас, — начала я. — Я разумное существо, принадлежащее к Лиге Наций, и прошу вас проявить ко мне гостеприимство. Меня зовут Фестина Рамос. Я очень горжусь…
Остальные слова потонули в шквале аплодисментов.